В старой песенке поется:
После нас на этом свете
Пара факсов остается
И страничка в интернете...
      (Виталий Калашников)
Главная | Даты | Персоналии | Коллективы | Концерты | Фестивали | Текстовый архив | Дискография
Печатный двор | Фотоархив | Живой журнал | Гостевая книга | Книга памяти
 Поиск на bards.ru:   ЯndexЯndex     
www.bards.ru / Вернуться в "Печатный двор"

21.09.2009
Материал относится к разделам:
  - АП как искусcтво
  - Персоналии (интервью, статьи об авторах, исполнителях, адептах АП)

Персоналии:
  - Окуджава Булат Шалвович
Авторы: 
Быков Дмитрий

Источник:
Быков Д. Л. Булат Окуджава / Дмитрий Быков. — М.: Молодая гвардия, 2009. — 777[7] с.: ил. — (Жизнь замечательных людей: сер. биогр.; вып. 1165)
http://www.ksp-msk.ru/page_229.html
 

Новая народная песня

1

 

Да, именно народная: слово "авторская" странно, ведь все песни написаны авторами, не ветром же надуло. А "бардовская" — вообще пошлость, никто из так называемых бардов этого слова не любит. Скажите еще "ска-а-айльды".

 

Слово "народ" донельзя скомпрометировано частым употреблением: именем народа размахивают, побивая оппонента, на него ссылаются в подкрепление противоположных тезисов — все эти манипуляции возможны именно потому, что четкого определения этого понятия не существует. Народ явно не тождествен населению, поскольку надо еще заслужить право называться его представителем; народ — что-то вроде партии, ядра, передового отряда, куда пускают не всех и по изменяющимся признакам. Алексей Константинович Толстой одним из первых зафиксировал корректировку этих правил:

 

...Ты народ, да не тот.

Править Русью призван только черный народ.

То по старой системе всяк равен,

А по нашей лишь он полноправен.

 

Имущественный ценз держался долго: критерием принадлежности к народу служили темнота, нищета, забитость, в другие времена — религиозность, традиционность, консервативность на грани ретроградства; одно время признаком народа считалась коммунистическая идейность, впоследствии, наоборот, устойчивость к коммунистической (и любой) пропаганде, способность руководствоваться не идеями, а темным инстинктом массы; народ сплошь и рядом путали с охлосом — толпой, объединенной грабежом или погромными настроениями; в понятие "народ" почти никогда не включались представители власти, в него не допускали интеллигенцию, иные наотрез отказывались считать народом горожан, якобы оторвавшихся от корней, — словом, путаница чрезвычайная и простор для спекуляций неограниченный. Позволим себе предложить следующее определение: народом называется тот, кто пишет народные песни. Фольклор — мышление нации, ее самосознание; народ — творец фольклора, мыслящая и творческая часть населения, всерьез озабоченная вопросом, зачем и почему она здесь живет. Все, кого этот вопрос не заботит, как раз и относятся к населению. Маяковский называл народ языкотворцем — и это критерий достаточный.

 

Массовое явление авторской песни как раз и обозначило принципиально новую стадию в развитии народа: на рубеже 1956—1957 годов им стала интеллигенция. Одновременно запели люди, друг о друге даже не слышавшие: Новелла Матвеева, импровизировавшая свои первые песни в подмосковном Чкаловском в 1954 году, понятия не имела о калужском учителе Окуджаве. Художник и прозаик Анчаров не встречался с геологом и океанологом Городницким. Московский драматург Александр Галич (Гинзбург) ничего не знал о московском студенте Юлии Киме (первые песни он начал сочинять задолго до прославившей его "Леночки", возникшей под прямым влиянием Окуджавы, но не относился к ним серьезно; это, кстати, роднит их всех — "сочиняли, но серьезно не относились"; Окуджава первым доказал, что это может быть искусством). Все эти авторы, объединенные впоследствии ненавистным им словом "барды", создавали новый фольклор, немедленно становившийся анонимным: в XX веке, правда, авторство так просто не спрячешь — тут тебе и магнитофон, и публикации, и всеобщая грамотность, но даже при этих условиях добрая половина песен либо приписывалась другим авторам, либо пелась безымянно. Разумеется, не все авторские песни вправе называться народными; но ведь далеко не все песни, сочиненные пахарями или мельниками, подхватывались и распространялись. Окуджава во многих интервью говорил о том, что фольклор — лучший учитель: в нем сохранялось только то, что прошло проверку и обкатку. Корпус авторских песен такую проверку прошел — многие отличные песни Окуджавы остались достоянием немногих любителей, широко поется примерно треть его наследия (у Высоцкого — не больше четверти, у других этот процент значительно меньше); но и со всеми этими поправками барды совокупными усилиями написали несколько сотен подлинно народных произведений, которые и стали настоящим русским фольклором второй половины XX века.

 

Александр Кушнер, известный несколько даже избыточным негативизмом в отношении авторской песни (впрочем, в этом смысле недалеко от него ушел и Бродский, прямо запрещавший писать самодеятельную музыку на свои стихи), сказал на одной из конференций, проводившихся музеем Окуджавы, что в результате моды на авторскую песню мы получили тысячи "графоманов с гитарой". Это верно, если предъявлять к авторской песне традиционные литературные критерии — но песни ведь пишутся не для этого. Почти весь фольклор не выдерживает критики с точки зрения поэта-традиционалиста; значительная его часть не представляет и эстетического интереса, а как свидетельство эпохи он безусловно уникален. Многие ли частушки из знаменитых собраний — скажем, из сборников Николая Старшинова — выдерживают конкуренцию с лучшими их образцами, афористичными и меткими? Но все они, даже сочиненные собирателями в порядке стилизации, хранят бесценную информацию о породившей их эпохе; фольклор велик лишь в лучших своих образцах, но чтобы они состоялись — необходим фон, те самые "тысячи тонн словесной руды", из которых добывается единственный грамм литературного радия. Он и выживает — как выжили два десятка имен из многих сотен (!) поющих поэтов семидесятых-восьмидесятых годов.

 

Новое состояние нации, которое этими песнями обозначено, связано прежде всего с тем, что образовательный ценз ее значительно вырос. Всеобщее среднее образование, массовые тиражи серьезной литературы, настойчивое школьное внедрение классических образцов, "культурная революция", выражавшаяся прежде всего в поголовной грамотности, — все это привело к тому, что начала сбываться мечта Маяковского: "И сапожники, и молочницы — все гении". Пресловутая сельская темнота была наконец побеждена: при всех пороках и грехах советской власти она принесла просвещение туда, где о нем доселе и не помышляли. Солженицын впоследствии называл это явление образованщиной. Надо заметить, он первый в России обозначил эту эволюцию народа в интеллигенцию — или по крайней мере размывание границ; явление в шестидесятые-семидесятые годы назревало, но поскольку публичная рефлексия на эту тему была фактически запрещена, а дискуссии велись либо за рубежом, в отрыве от материала, либо на кухнях, в вынужденно узком кругу, оно так и не успело само себя осмыслить. Исследование "Образованщина" — пример блестящей, хотя и субъективной социологии. Вот как формулировал сам Солженицын в 1974 году: "В 30-е же годы совершилось и новое, уже необъятное, расширение "интеллигенции". <...> Под этим словом понимается в нашей стране теперь весь образованный слой, все, кто получил образование выше семи классов школы. По словарю Даля образовать в отличие от просвещать означает: придать наружный лоск. Хотя и этот лоск у нас довольно третьего качества, в духе русского языка и верно по смыслу будет: сей образованный слой, всё, что самозванно или опрометчиво зовется сейчас "интеллигенцией", называть образованщиной".

 

Третьего или первого качества была эта интеллигенция, но от российской дореволюционной "массы" она отличалась капитально — и знаком этой качественной новизны как раз и становится появление фольклора. Окончательной легитимизацией нового класса, бесспорным подтверждением его статусности становится способность творить, причем так, что голос частного творца немедленно растворяется в подхватывающем хоре. И пускай сам Окуджава к статье Солженицына относился сочувственно и в многочисленных интервью откровенно солидаризировался с мыслью о девальвации понятия "интеллигент" в советское время, но авторская песня — голос той самой образованщины, на которую обрушивается Солженицын с религиозной и мировоззренческой критикой, по-своему оправданной, но многого не учитывающей. Образованщина, по Солженицыну, отличается от интеллигенции прежде всего "усталым цинизмом", отсутствием протестного, нравственного начала, которое позволяло не соглашаться с политикой государственного подавления. Тут Солженицын начинает впрямую противоречить себе — ибо выше сам же обвиняет дореволюционную интеллигенцию в беспочвенности, в том, что она от всего Гоголя оставила сатиру и протестный пафос, а его религиозных исканий не приняла. Если полагать, что "интеллигенция прежняя действительно была противопоставлена государству до открытого разрыва", как прямо пишет Солженицын в своем исследовании, то приходится исключать из интеллигенции огромное количество вполне лояльных к власти персонажей, разделявших либеральные иллюзии в 1860-х годах и горячо поддерживавших Победоносцева в 1880-х; пожалуй, самого Достоевского, в невнимании к которому обвиняет Солженицын его интеллигентных современников, пришлось бы погнать из этого разряда! Противопоставленность государству — отнюдь не родовая черта интеллигента. К Окуджаве бесчисленные интервьюеры приставали с просьбой дать, наконец, исчерпывающее определение этой "прослойки" — хотя к семидесятым годам это была вовсе уже не прослойка, а большинство отечественного населения, и городского, и сельского. Он отвечал более или менее одно и то же: интеллигент — человек, жаждущий знаний, жаждущий положить эти знания на алтарь Отечества, имеющий твердые представления о чести. О лояльности или нелояльности он не говорил ни слова — ни при советской власти, ни после нее, когда можно было уже не бояться цензуры.

 

Пожалуй, понятие лояльности или "противопоставленности власти" в самом деле не является ключевым. Скажу больше: настоящий интеллигент, по-видимому, видит более глубокие причины происходящего, нежели социальные. Он понимает свои задачи как служение культуре, а не власти или оппозиции; он ненавидит унижение человека человеком и по мере сил протестует против него — но понимает, что за это унижение отвечает не столько власть, сколько население, которое терпит да похваливает. Интеллигент вообще не детерминирован социально — и понимает, что социальными причинами проблема не ограничивается. Он видит свою главную задачу в просвещении, старается сделать его как можно более массовым — ибо только просвещение способно бороться с вековыми предрассудками, темными верованиями и тупой покорностью. Человек культуры куда менее склонен к тоталитаризму, нежели человек традиции, для которого любая культура априори подозрительна, поскольку означает новые степени свободы. Солженицын, осознавший себя как человек традиции именно в шестидесятые годы (с чем и связан переворот в его мировоззрении, мало освещенный серьезными исследователями, но отмеченный почти всеми современниками), не мог не относиться к человеку культуры с этим априорным подозрением и тайным недоброжелательством, с чем и связан осуждающий тон "Образованщины". Автору явно не нравится, что в стране стало столько образованных людей — и недовольство свое он мотивирует тем, что эти люди якобы не обладают нравственной бескомпромиссностью подлинного интеллигента, а без нее все знания, всё служение культуре ничего не стоят. Это положение — как и общий обвинительный тон статьи — было горячо подхвачено не только в почвенническом лагере русской потаенной оппозиции, но и в среде прогрессистской, западнической, сахаровской: интеллигенции семидесятых с обеих сторон вменяли в вину, что она "бежит от борьбы". И в самом деле — интеллигентом не смеет называться человек, равнодушно взирающий на беззаконие. Но борьба с беззаконием — не единственное и не главное его занятие: она не должна заслонять медленной и неуклонной просветительской работы, в результате которой исчезла бы сама среда для тирании. Ибо тирания возможна только там и тогда, где есть готовая к ней среда.

 

Интересно, что обвинения Солженицына в адрес "образованщины" почти дословно совпадали с обвинениями властей (и их присяжных подпевал) в адрес Окуджавы: это главным образом обвинения в мещанстве. "Если на периферии образованщины колотьба о заработках есть средство выжить, то в сияющем центре ее (шестнадцать столиц и несколько закрытых городков) выглядит отвратительно подчинение любых идей и убеждений — корыстной погоне за лучшими и большими ставками, званиями, должностями, квартирами, дачами, автомобилями <...>, а еще более — заграничными командировками. (Вот поразилась бы дореволюционная интеллигенция! <...> Думаю, самый захудалый дореволюционный интеллигент по этой причине не подал бы руки самому блестящему сегодняшнему столичному образованцу.) Но более всего характеризуется интеллект центровой образованщины ее жаждой наград, премий и званий <...>. Если это все — "интеллигенция", то что ж тогда "мещанство"?!"

 

Мещанством, заметим справедливости ради, в советской официозной прессе в разное время назывались любые человеческие проявления — вроде стремления к семейственности, уюту, достатку (более чем умеренному) и прочим невиннейшим вещам. Мещанскими называли и песни Окуджавы за отсутствие в них жестяного казенного громыхания; нетрудно заметить при внимательном вчитывании, что диссидентская публицистика была столь же бескомпромиссна — и так же решительно требовала гражданственности, но с обратным знаком. Человеческое было под подозрением и здесь, и там; с человеческим отождествлялось мещанское, тяготеющее к материальному, — и ведь в самом деле, обозвать гуманизм трусостью, а уют благосостоянием так легко, так соблазнительно!

 

Солженицын отчасти прав, обвиняя новую советскую интеллигенцию в пренебрежительном отношении к народу. Здесь, наверное, стоит скорректировать понятия. Коль скоро интеллигенция стала народом — и в этот народ ежегодно вливалась новая порция "образованцев", окончивших восемь классов, купивших кассетный магнитофон, выучивших наизусть Высоцкого и Окуджаву, — то вне ее оставались маргиналы, люмпены, гордившиеся самим фактом собственной темноты и отсталости; этих люмпенов в семидесятые было достаточно, и это о них сказал Высоцкий:

 

Сосед кричит, что он народ,

Что основной закон блюдет,

Мол, кто не ест — тот и не пьет

(И выпил, кстати)...

 

Немудрено, что к этому "народу" образованцы относились весьма скептически. Потому что настоящим народом были они — те, кто написал и пел эту песню.

 

Количество поющих поэтов в России в шестидесятые-семидесятые годы было огромно — оно и сейчас, в годы угасания жанра, значительно. Первым русским бардом (в постбояновскую эпоху) был Денис Давыдов, гусар, неплохо игравший на гитаре и сочинявший романсы на собственные стихи; пела свои стихи и Каролина Павлова. Ближе к современному типу барда был Аполлон Григорьев, чуть ли не половина стихов которого была песнями — он играл на семиструнной гитаре, пел романсы и сочинил "Цыганскую венгерку", широко исполняемую по сей день: "Две гитары, зазвенев, жалобно заныли, — с детства памятный напев, милый, это ты ли?!" Канонический текст сегодня заслонен бесчисленными народными вариациями. Наиболее известным поющим поэтом России в 1911 году стал Игорь Северянин, исполнявший "поэзы" на два-три устойчивых романсовых мотива, хоть и без гитары; существуют даже нотные записи его мелодекламаций. Пел свои "Александрийские песни" Михаил Кузмин, аккомпанируя на фортепьяно. Не без его влияния запел в 1913 году Александр Вертинский, подлинный зачинатель жанра, чьи ариэтки и после его отъезда в эмиграцию были весьма популярны у молодежи, в том числе пролетарской. Возвращение Вертинского из шанхайской эмиграции в 1943 году легитимизировало жанр, его концерты проходили с аншлагами, но после войны запела вся страна — и уже совсем не ариэтки. Вернулась песня окопная, солдатская; одновременно с нею рождалась арестантская, блатная. А поскольку и в солдаты, и в арестанты все чаще попадала интеллигенция — эти песни выросли качественно, превращаясь в образцы высокой поэзии. Переписывавшиеся от руки окопные стихи — "Нас хоронила артиллерия" Константина Левина, "Валенки" Иона Дегена — уже обладали важной приметой фольклора: анонимностью. Они обрастали вариантами, как и положено песням.

 

Закономерность эта интересна: вспышки творческой активности происходили либо во время войн — отсюда обилие солдатских песен в русском фольклоре, — либо во время революций; русская революция, как к ней ни относись, породила огромный корпус самодеятельных песен, в большинстве анонимных. Следующая волна таких песен — военная. Здесь сохранять анонимность стало уже трудней — нашелся, например, автор "Батальонного разведчика", замечательной фольклорной стилизации, сочиненной Иваном Охрименко [Охрименко Алексей Петрович, 1923—1993. Ред.] (интеллигентом, филологом с высшим образованием). Бесчисленные вариации "Огонька" и "Синего платочка" тоже пелись широко, и сам Окуджава первую песню, как мы помним, сочинил на фронте. Люди пели потому, что чувствовали себя людьми — это главное условие песнетворчества. Вот почему в первой половине сороковых народные песни сочинялись, а во второй это дело пригасло.

 

В 1954—1955 годах появились первые студенческие самодеятельные песни — студенты всегда что-то сочиняли, молодость поет от избытка жизни, причем всегда о чем-нибудь унылом, как в юности и положено, — но подлинно массовым явлением это стало только во второй половине пятидесятых. Такова была реакция общества на освобождение — куда более радикальное, чем горбачевская перестройка: радикальность состояла не в том, что перемены были масштабны (они были, как теперь видно, вполне косметическими), — а в том, что не-представимы. И все-таки случились. Человек поет от радости, от благодарности — это единственный реальный стимул к творчеству.

 

2

 

Интересные пролегомены к этой теме — до сих пор ждущей фундаментального исследования — можно найти в статье Н. А. Богомолова "Между фольклором и искусством: самодеятельная песня" (1994). Там авторская песня признается фольклором, но уточняются критерии фольклорности: по Проппу, это "творчество социальных низов", но Богомолов резонно возражает — "априорное отрицание существования фольклора социальных верхов явно не соответствует действительности". Тот же Пропп утверждает, что фольклорные произведения чаще всего не имеют автора, — Богомолов полагает, что "у большинства же даже классических фольклорных произведений вполне можно представить себе определенных авторов". "Истинное своеобразие фольклора, — продолжает он, — можно определить лишь с функциональной точки зрения. Функцией фольклорного произведения является осуществление связей частного индивидуума с чем-то внеличностным. <...> При этом связь осуществляется, как правило, двусторонняя: исполнитель фольклорного произведения не является человеком, вычлененным из ряда. Он в любой момент становится воспринимающим, а прежний слушатель превращается в исполнителя. С этим явлением приходится сталкиваться каждому фольклористу. Очень точно определил его тот же В. Я. Пропп: "Всякий слушатель фольклора есть потенциальный будущий исполнитель". <...> Входя в общение с произведением искусства, человек открывает для себя новый мир, рожденный автором. Входя в общение с произведением фольклорным, он приобщается миру уже известному, который надо не открывать, а повторить".

 

Отсюда прямо следует, что главной приметой текста, уходящего в фольклор, становящегося если не анонимным, то всенародно известным и широко исполняемым, должна быть универсальность содержания, то есть приложимость его к максимальному числу жизненных ситуаций, выражение чувств, знакомых любому, но прежде остававшихся или табуированными, или неосознанными. Этим условиям песни Окуджавы удовлетворяют идеально — лучше, чем чьи-либо другие. Стоит, однако, отметить две важные особенности генезиса фольклора (по крайней мере русского). Во-первых, народ сочиняет не во всякое время. Когда эта тема будет исследована подробно, с привлечением уточненных датировок, — выяснится, что пики творческой активности народа приходятся в России на времена (всегда недолгие), когда этому народу приходится брать свою судьбу в свои руки. Пишутся либо солдатские песни (и военный эпос), либо революционные песни и частушки, либо подпольная, потаенная сатира. Вспышка фольклорной активности 1950—1960-х годов отлично вписывается в эту парадигму. Народ сочиняет песни, когда он поставлен в экстремальные обстоятельства, а вследствие этого един и активен. Песня поется не только от счастья, но главным образом от сознания своей силы и, так сказать, субъектности.

 

Во-вторых, народ — по крайней мере в России — компенсирует фольклором то, что недоговорено официально разрешенной "авторской" культурой. Авторская песня не просто сосуществовала с официальной, как пытались внушить запретительным инстанциям (не от хорошей жизни, конечно) ее идеологи. Она ей была демонстративно противопоставлена, поскольку говорила о том, о чем разрешенная, профессиональная песня недоговаривала. В этом источник вполне объяснимой, хоть и абсурдной на первый взгляд враждебности официальных инстанций к самодеятельной песне. В самом деле, Кобзону, Камбуровой, Кристалинской не возбранялось петь Окуджаву, они помещали его песни на свои пластинки, а его собственный диск-гигант с огромным опозданием вышел в СССР в 1976 году. Почему? Да потому, что "всё сам". Самодеятельность подозрительна не с эстетической (фольклор же приветствовался, чем самодеятельней, тем лучше!), а с политической точки зрения. Что такое поют "они сами"? Вероятно, то, чего недопеваем мы! Авторская песня пятидесятых-шестидесятых в самом деле говорила о том, чего не найти было в песнях советских авторов, хотя ни в коем случае не противоречила им идеологически (по крайней мере до конца оттепели). Просто она настаивала на праве говорить о главном интимно, без пафоса, от первого лица. Советский официоз не споешь в застолье (а фольклор, если помнить о богомолов-ской "функциональности", имеет и эту функцию — чтобы было что грянуть хором в легком подпитии). С его героем не соотнесешь себя, ибо это чаще всего безупречный манекен с плаката. Именно поэтому особенной популярностью пользовались песни из кинофильмов, исполнявшиеся чаще всего отрицательными героями: там иногда появлялся живой типаж, с которым легко соотносился рядовой советский гражданин. Исключение составляли военные киноленты, в которых действовали живые люди — отсюда широчайшая популярность взятых оттуда песен.

 

Фольклор не всегда противостоит официальной культуре — чаще он ее просто дополняет, но для советской власти уже и это крамола, поскольку нарушает монополию на творчество. Формально борьба против авторской песни носила характер самозащиты профессионалов от дилетантов (увы, на эту запретительную интонацию иногда сбивались и сами профессионалы). Но поскольку статус "профессионала", то есть члена творческих союзов, публикующегося поэта или концертирующего певца, санкционировался все той же советской властью — он как бы гарантировал идеологическую чистоту, ставил штамп "досмотрено". Авторская песня этой санкции не имела и не требовала — как не имела ее песня революционная или солдатская. Солдату надо петь что-нибудь, соотносящееся с его участью, а не только "У солдата выходной, пуговицы в ряд"; и вот почему некоторые продвинутые командиры в семидесятые выводили солдат на строевые смотры под песню Высоцкого "Солдаты группы "Центр"". Отсюда же страшное количество издевательских переделок официальных советских песен, исполнявшихся в застольях или на целине. И авторская песня в самом деле часто травестирует мотивы официальной культуры — или ненавязчиво возражает им, как военные песни Окуджавы, отметающие картонную героику.

 

Однако помимо чистой функциональности (надо что-то петь за столом, на свадьбе, при проводах на войну, в строю, на картошке) фольклор обладает еще одной особенностью: он формулирует основы народного мировоззрения. Так русская песня наглядно выражает, с одной стороны, фатализм и бесконечное терпение, с другой — отчаянную удаль. Так авторская песня декларирует кодекс чести интеллигенции — солидарность (восходящую к дворовому фольклору), корпоративность, готовность к сотрудничеству с государством в делах созидательных или оборонных, но не в репрессивных; установку на открытость, правдивость, соблюдение личных прав (отходящих, впрочем, на второй план во время общенациональных стрессов — тогда уж "мы за ценой не постоим"). Окуджава лучше всех сформулировал этот интеллигентский кодекс — вернее, сделал это в наиболее универсальных и вместе с тем точных словах. А еще точней будет сказать, что он подарил интеллигенции собственный кодекс аристократа, чем значительно повысил ее самооценку. Так же помог он впоследствии интеллигентам почувствовать себя декабристами (для чего вынужден был и декабристов несколько адаптировать к интеллигентским нормам, о чем мы поговорим при анализе пьесы "Глоток свободы").

 

Фольклор берет на себя задачи, от которых официальная культура воздерживается во времена лицемерия и двоемыслия (так расцветает анекдот в эпоху государственной фальши: сегодня, скажем, он не расцветает именно потому, что и фальши никакой нет — всё откровенно до полного цинизма). Фольклор — ответ на государственное молчание либо вранье; и в шестидесятые-семидесятые авторская песня стихийно формировала кодекс чести нового народа — количественно немногочисленного, но качественно определяющего. Окуджавовский "Союз друзей" и другая, не менее затасканная песня "Давайте восклицать" стали неофициальными гимнами КСП именно потому, что постулировали минимальные требования к себе и другим, которые сделались универсальными для всей мыслящей части народа: будем солидарны, будем честны, отвергнем корысть и соблазн приспособленчества, будем снисходительны к своим и презрительно-безразличны к чужим, не будем тратить жизнь на склоки, будем творить и мыслить, будем общаться паролями ("понимать друг друга с полуслова") и по возможности друг другу потакать. Это вполне реальные требования — в отличие от тех, официально прокламированных, над которыми в 1972 году прелестно поиздевался Юлий Ким:

 

Это знают даже дети,

Как прожить на белом свете:

Проще этого вопроса

Нету ничего.

Просто надо быть правдивым,

Благородным, справедливым,

Умным, честным, сильным, добрым —

Только и всего.

 

Фольклор отличается от официально разрешенной культуры примерно так же, как декларации Окуджавы — от этого списка добродетелей.

 

3

 

По воспоминаниям Ирины Живописцевой, Окуджава в молодости особенно любил стихи Багрицкого "Птицелов" и "Контрабандисты". Это доказывает, что чутье на песенную поэзию было у него с самого начала: именно эти стихи Багрицкого стали песнями — "Птицелова" написал Сергей Никитин, "Контрабандистов" положил на музыку Виктор Берковский. Попробуем спросить себя: какие именно стихи становятся песнями, что должно в них присутствовать (или отсутствовать), чтобы их захотелось петь? Ответ на этот вопрос будет главным шагом в познании феномена Окуджавы.

 

Опустим технические детали — наличие рефрена, повторов, ритмических ходов, характерных для марша или вальса. Само собой, песня не должна быть слишком длинной — редко больше шести четверостиший, хотя и тут бывают исключения. Ясно, что дело не в тематике, поскольку помимо традиционных романтических тем и жанров авторской песни — туристский или солдатский марш, морская или пиратская стилизация — существует множество антиромантических тем и фабул, которые отнюдь не препятствуют стихотворению стать песней. Тот же Окуджава написал несколько десятков обычных городских зарисовок, чуждых всякой романтике, — и однако "Полночный троллейбус" с его подчеркнуто бытовыми реалиями значительно популярнее пиратского, насквозь романтического "Портленда".

 

В идеале должны (или по крайней мере могут) петься все стихи, поскольку поэзия восходит к песне, с нее началась, генетическая память о песне живет во всякой лирике, самой рассудочной и переусложненной. Барды вернули поэзии изначально присущую ей музыку. Все бесконечное разнообразие поэзии возникло из одного, довольно узкого и трудноопределимого ее рода: из лирики, которую можно напевать. Человек поет либо от избытка счастья и благодарности, либо исполняя ритуал или молясь, либо помогая себе в труде (чаще всего однообразном и потому ритмизуемом), либо оплакивая ушедших, либо описывая подвиг — свой или чужой; от этого изначального разделения и пошли все три главных рода поэзии — лирическая, философская и эпическая (была и производственная, но в процессе механизации ручного труда отошла на второй план). В творчестве Окуджавы весьма полно представлены все три. Однако со временем поэзия далеко отошла от песенного источника — поется только то, что обладает неким общим системным признаком, ни разу еще внятно не сформулированным. Евтушенко в предисловии к первому диску-гиганту Окуджавы писал, что гитара слышится и в обычных, непоющихся его стихах: действительно, Окуджава как поэт состоялся лишь тогда, когда в его поэзию вошли песенные приемы. При желании можно было бы петь почти все его стихотворения, да так он и делал некоторое время, напевая (иногда под запись) даже четверостишия ("В саду Нескучном тишина", "Что нужно муравью..."). Думаю, сравнительно малое (180) количество его песен, из которых в активном авторском репертуаре остались не более полусотни, — результат чрезмерной строгости отбора: сохранились записи "Ленинградской музыки", есть музыкальный эскиз "Прогулки по ночной Варшаве в дрожках" (первые три строки), восстановлена музыка "Ласточки", которую сам он впоследствии забыл. Видимо, некоторые вещи казались ему слишком сложными для его вокальных и аккомпаниаторских возможностей, а некоторые мелодии повторяли предыдущие, и он их отбросил. Нет сомнения, что, сочиняя большинство стихотворений, он их про себя напевал — на уже готовый или по ходу придуманный мотив, — а потом либо сохранял эту мелодию, если нравилась, либо отбрасывал, как снимают леса с оконченной постройки. Думаю, так работают большинство поэтов, даже не поющих (по крайней мере, почти у любого найдется несколько авторских песенок).

 

Что это за признак, присущий большинству стихотворений Окуджавы (которые, кстати, продолжают становиться песнями — композиторы их обожают, и сегодня чужих песен на его стихи не меньше, чем авторских) и всем без исключения его песенным сочинениям? Что предопределило песенную судьбу лучших стихов Багрицкого и Светлова?

 

Справедливо распространенное мнение о том, что песенным стихам должна быть присуща некая недостаточность, чтобы музыке было что делать. Многие песни на бумаге теряют половину своего обаяния. Иными словами, чтобы песню действительно запели — стихи должны быть не очень хороши или по крайней мере жидковаты, не слишком плотны, чтобы музыке опять же было где расположиться. Но Блока, например, не поют или почти не поют, хотя вот уж кто музыкален; общим местом стало соображение о том, что он привнес в поэзию традицию русского романса (хотя и прошедшую уже фетовскую возгонку), — но, как все общие места, это поверхностное соображение. Стихи Блока не восходят к романсу, а похожи на романс (главным образом потому, что в них много музыки и страсти, но мало того, что принято называть смыслом; напев больше, шире, важней простого и часто убогого содержания, которое мы можем оттуда вычитать — и которое для самого Блока ничего не значило). Но в романсе, особенно городском, есть нечто, делающее его романсом — поющимся, затверживаемым, переписываемым в песенники; Блок его от этого избавил. Это "что-то" — почти неизбежное романсовое дурновкусие, привкус китча и даже плебейства; но именно на этом противоречии и держится жанр. История страсти — иногда подлинной, высокой — рассказана с бульварной пошлостью, сознательно снижена, подчеркнута иронией; стихи Блока, если угодно, — слишком чистое вещество. Музыка им не нужна: они сами — музыка. Композитору в них не с чем конфликтовать.

 

И здесь мы подходим к определению неопределимого: песня — всегда драма, музыкальная драматургия, и отношения музыки с текстом — их раздельность и слиянность, унисон и борьба — должны отражать неизбежный внутренний конфликт самого песенного текста, наличие в нем двух борющихся тенденций, стилистический диапазон. В песенном тексте должны быть полюса, между которыми возникает напряжение; отражением этого напряжения становится и сложное взаимодействие музыки и текста, которые вступают не просто в диалог, а часто и в спор. Ниже мы покажем, как это происходит в "Веселом барабанщике" Окуджавы, — но это частое явление в его сочинительстве: элегический текст исполняется бодро, маршеобразно, — см. "Старую солдатскую песню", "Солнышко сияет", — а бодрый и оптимистический поется мрачно и протяжно, см. "Песенку об открытой двери", чей жизнерадостный ямб с усеченной четной строкой настраивал совсем на другое музыкальное решение (ср. у В. Шефнера — "Я отведу твою беду, на этот марш надейся, его все время на ходу тверди по ходу действий" — и попробуйте спеть это на мотив "Открытой двери"). Сравним, кстати, два стихотворения, написанных одним и тем же размером и даже выдержанных в сходном ключе: шестистопный хорей, два военных парада, "Батальное полотно" — и упомянутое "Солнышко сияет, музыка играет":

 

Сумерки, природа. Флейты голос нервный. Позднее катанье.

На передней лошади едет император в голубом кафтане.

 

Барышни смеются, танцы предвкушают,

Кто кому достанется, решают.

 

Белая кобыла с карими глазами, с челкой вороною,

Красная попона, крылья за спиною, как перед войною.

 

Но полковник главный на гнедой кобыле

Говорит: да что ж вы, всё забыли?

 

Легко принять это за фрагменты одного текста, даром что "Батальное полотно" не вполне укладывается в хорей — это скорей сочетание дактиля с амфибрахием ( /— — -/ -, БЕ-ла-я ко-БЫ-ла с КА-ри-ми гла-ЗА-ми) или даже пеон первый (четырехсложный размер с ударением на первом слоге), отчетливо слышный во вступительном проигрыше: ТА-та-та-та, ТА-та-та-та... В "Солнышке" хорей отчетлив: "Танцы были в среду..." Но в принципе размеры идентичны, и "Солнышко сияет" можно без всякого насилия над ритмом спеть на мотив "Батального полотна". Более того — тревожная, смутная мелодия "Полотна" гораздо больше подходит этой песне — песне о том, как полк уходит на войну "и нет спасенья". Но в том-то и любимый фокус Окуджавы, что мирное, подчеркнуто благостное, ностальгическое "Батальное полотно" поется с интонацией тревожной, горькой, с намеком на нечто роковое — и, зная контекст русской истории, мы отлично понимаем, что маячит в конце всех этих верховых прогулок. А отчаянная песня "Солнышко сияет" ("С четверга война, и нет спасенья... Может, не вернемся, врать не буду...") исполняется в мажоре, в бодром темпе, — что и предопределило ее попадание в фильм "Тайны мадам Вонг", где ее поют современные пираты.

 

Возьмем другую пару, столь разноплановую, что не сразу и замечаешь тождество размеров: две песни о матери, "Новое утро" и "Песенку о комсомольской богине". Насколько естественно было бы петь "Комсомольскую богиню" с интонацией элегической и задумчивой — ведь все в прошлом, "никаких богов в помине"; попробуйте ради эксперимента спеть на мотив "Не клонись-ка ты, головушка" слова "За окном все дождик тенькает, там ненастье во дворе — но привычно пальцы тонкие прикоснулись к кобуре" (даже рифмы те самые, консонансные: "тенькает" — "тонкие", "одиночества" — "начисто", "пасеки" — "песенки", "булочной" — "футболочке"). И ведь поется! Да и "Головушка" легко ложится на маршеобразный мотив: "Все оно смывает начисто, все разглаживает вновь, отступает одиночество, возвращается любовь". Но исчезает чудо — получается банальное советское бодрячество; нет, нет, немедленно верните как было!

 

Истинная народная песня всегда амбивалентна и внутренне конфликтна. Заметим, что большинство поющихся стихотворений имеют по два-три музыкальных варианта, часто диаметральных по настрою (светловская "Гренада" — чуть не десяток). При этом существенная особенность потенциального песенного текста — его разомкнутость, открытость множественным толкованиям, иногда искусственная, достигающаяся неожиданным ходом в финале, внезапным переосмыслением сказанного: это еще один способ придать тексту амбивалентность, множественность возможных трактовок. Скажем, если бы Кузмин и не пел свои "Александрийские песни" — они заслуживали бы названия песен как живая иллюстрация этого приема:

 

Нас было четыре сестры, четыре сестры нас было,

все мы четыре разлюбили, но все имели разные причины:

одна разлюбила, потому что муж ее умер,

другая разлюбила, потому что друг ее разорился,

третья разлюбила, потому что художник ее бросил,

а я разлюбила, потому что разлюбила.

 

Нас было четыре сестры, четыре сестры нас было,

а может быть, нас было не четыре, а пять?

 

Налицо все черты песни — повторы, анафоры, но главное — загадочный финал, до бесконечности расширяющий поле читательских догадок. Намекает ли автор на то, что описанные им четыре характера далеко не исчерпывают богатства и многообразия человеческой природы? На то, что, поглощенные собой и своей жизнью, четыре сестры забыли о пятой — которая вообще выбрала одиночество как возможный пятый вариант женской судьбы? А может, эта пятая и олицетворяет собою гармонию, недоступную для четырех, — и ей удалось не разлюбить? Словом, песня потому и становится песней, что в ней всегда наличествует условная "пятая сестра", что в ней говорится о чем-то сверх перечисленных возможностей. Такая загадка присутствует в каждой из хрестоматийных песен Окуджавы — ниже мы покажем, как он "размыкает" сюжет, ломая традиционную схему.

 

Скала поет, если в ней есть трещина: в эту трещину влетает ветер — и музыкально стонет. Собственно, и человек поет, если в душе его змеится эта трещина: цельные натуры, монолиты, находят более прибыльные занятия. Так и в тексте, из которого получается песня: в нем должно наличествовать алогичное, неустранимое противоречие, стилистический сбой (вот почему стилистические цельные стихи поются так редко, даже если формально — как блоковские — напоминают песню лексической простотой и напевностью). Упомянутые "Контрабандисты" Багрицкого — песня о романтике низости, о прекрасной мерзости; в одном контексте свободно сводятся презервативы, которыми торгуют "Янаки, Ставраки, папа Сатырос", и "бездомная молодость, ярость моя": "Черное море" рифмуется с "вор на воре". Противоречие не обязано быть этическим — это может быть любое контрастное сочетание, сведение несводимого. Сам Окуджава очень любил услышанную от первой жены и ее сестры песенку "Как на речке, стал быть, на Фонтанке":

 

А слеза была, стал быть, горюча,

Все катилась, стал быть, по щеке,

Со щеки слеза, стал быть, упала,

Прямо в валяный, стал быть, сапог.

 

С высот пафоса и — прямо в сапог: очень по-окуджавовски. Он любил это соединение несоединимого в одной строке:

 

Третий взвод. Бельэтаж.

У конца дороги.

От угла — второй блиндаж.

Вытирайте ноги.

 

Это из "Телеграфа моей души", самое название которого оксюморонно. Театральный "бельэтаж" и строгое требование вытирать ноги — в армейском блиндаже у конца глинистой фронтовой дороги: превосходная иллюстрация метода.

 

Народные песни почти всегда обладают примесью того волшебного фольклорного юмора и, если угодно, цинизма, который и делает жизнь переносимой. По крайней мере в них наличествуют две точки зрения, что позволяет перевести ситуацию в иной регистр: даже такая, казалось бы, стилистически монолитная песня, как "Степь да степь кругом", вводит эту вторую точку зрения, как бы нивелирует скорбь по замерзающему ямщику безбрежным покоем равнодушного степного простора, для которого все наши драмы ничего не значат. Эта вторая система ценностей, служащая контрастным фоном для первой, — обязательная черта песни, лирическое пространство, которое обеспечивается дистанцией между музыкой и словом. И у Окуджавы в каждой песне — наличие этих двух систем отсчета: Черное море качается на ладони, Бог оказывается "зеленоглазым", то есть облик его обретает конкретную, почти бытовую достоверность, Моцарт становится образцом и собеседником для автора и его современников, занятых "то гульбой, то пальбой" в ущерб творчеству. Песня — тогда песня, если ее можно спеть по-разному; и, главное, если каждый легко помещает в нее себя.

 

4

 

Отдельный вопрос — почему именно Окуджава стал признанным символом авторской песни. Высоцкий — безусловно не уступая ему в популярности, особенно в семидесятые годы, — все-таки работал в ином жанре; этим жанром, в котором ему не было и не могло быть равных, была сама его судьба, включавшая и театральную, и кинематографическую карьеру, и премьерство в главном театре страны (главном, конечно, не в официальном рейтинге, но наиболее знаковом для эпохи). Кроме того, в компаниях Высоцкого пели гораздо реже — его песни не предназначались для чужого исполнения, что доказали посмертные альбомы-трибьюты, где его перепевали профессиональные исполнители. Высоцкий сам был главным собственным произведением, и его цитаты — при всей их распространенности — куда реже становились пословицами (отчасти, впрочем, причина в том, что они и в газетные заголовки не попадали — Высоцкий в качестве барда существовал полулегально). Окуджаву же свободно можно было петь профессионально и непрофессионально, за дружеским столом и в турпоходе, в спектакле и со сцены: песня никак не привязана к исполнителю, хотя его исполнение и остается непревзойденным. В отличие от баллад Высоцкого — либо ролевых, либо исповедально-авторских — песни Окуджавы близки фольклору еще и тем, что легко поются от любого лица: образ автора предельно размыт. Лирический герой Высоцкого, Галича, Кима, даже Матвеевой сообщает о себе многое — но "я" у Окуджавы есть всякое "я", это один из бесчисленных голосов в спешащей городской толпе. Думается, именно это имел в виду Давид Самойлов, повторяя в нескольких разговорах, что Окуджава — сентименталист, "а мы — романтики" (имелись в виду поэты-ифлийцы военного поколения).

 

На первый взгляд это утверждение парадоксально — у кого больше романтических атрибутов, чем у Окуджавы? Тут вам и "семь морей", и "ваше величество женщина", и преданная любовь к декабризму, и таинственный военный оркестр — ангелы-хранители ночной Москвы... Но в том-то и дело, что романтизм начинается с лирического героя, резко противопоставленного толпе, с героического одиночки, чья гибель предрешена. А герой Окуджавы если и гибнет — то никак не победителем, как бумажный солдат; если и идет на войну — то сам смеется над собственной жалкой неловкостью; если и влюбляется — то ни на секунду не перестает быть московским муравьем, одним из множества. Эта подчеркнутая будничность, размытость лирического "я" — принципиально неромантическая позиция Окуджавы, которому прокламированный, громкий, байронического толка романтизм казался дурновкусием, эгоцентризмом, чем-то, что следовало преодолеть. О том, что процесс этот бывал непрост и драматичен, мы уже говорили выше: в конце концов, Окуджава ощущал себя аристократом, вынужденным вести жизнь разночинца, и ему приходилось заставлять себя систематически, целенаправленно снижать собственный авторский образ в автобиографической прозе или в военной лирике. На одном из выступлений он признавался даже, что мать не одобряет его автобиографических рассказов, в которых он вечно выглядит растяпой: "Но все равно, надо, надо. Нужна ирония".

 

Попробуйте представить Окуджаву автором песни "Як-истребитель", написанной от лица этого истребителя; вообразите его в маске бича из "Речки Вачи" или бывшего зэка из "Баньки по-белому"! Ролевая песня, монолог, баллада — нередко выигрывают в энергетике, но проигрывают в универсальности. Окуджава потому и стал чемпионом по количеству цитат, ушедших в повседневную речь, что дистанция между автором и слушателем (и потенциальным самодеятельным исполнителем) в его случае минимальна. И это еще одна черта, роднящая его с Блоком: вся лирика Блока — за вычетом крайне малочисленных стилизаций — написана от собственного лица; в отличие от Белого, Брюсова, Сологуба он не носил масок. "Вхожу я в темные храмы" — может вслед за Блоком сказать о себе каждый; "Собираю ваши травы и варю для вас отравы" Сологуба на этом фоне — не более чем поэтическая игра, хотя и высокого класса. Высоцкий, Галич, Ким — авторы куда более виртуозные и разнообразные — дают слушателю почувствовать себя бродячим артистом, летчиком, самолетом, уркаганом, балаганной куклой, пьяненьким передовиком — да кем угодно, в их театре сотни ролей; но Окуджава и Блок дают читателю почувствовать себя Окуджавой и Блоком. А это соблазнительнее.

 

Есть и еще одна причина, по которой Окуджава воспринимался — и воспринимается до сих пор — как абсолютный классик жанра. Подлинным критерием таланта является не количество шедевров, а процент слабых сочинений: в его случае он минимален. Неоднократно подчеркивая в интервью, что песен у него очень немного (он сравнивает свои достижения с производительностью Высоцкого — явно не в свою пользу), он строго подходил к отбору: исполнялось отнюдь не все сочиненное. Во множестве его стихотворений (в особенности поздних) угадывается песенная структура — рефрены, повторы, типично фольклорные зачины... За сорок лет песенного творчества Окуджава написал около ста восьмидесяти собственных песен — да примерно столько же написали на его музыку другие (сам он под готовую музыку, "на рыбу", не сочинял никогда). У него есть песни более или менее известные, но неудачных при всем желании не вспомнишь. Главный критерий удачи здесь — не только массовое исполнение, популярность, запоминаемость (скажем, "Моего почтальона" или "Юного гусара" в компаниях не поют — да и сложноваты они для компаний); признак удачи — абсолютное единство слов и музыки, непредставимость замены. Песня — не просто "стихи под музыку", вопреки скромным, сугубо для мимикрии, уверениям Окуджавы, что его пение лишь способ исполнения стихов (здесь, впрочем, он подхватил аргумент Антокольского, которым старый поэт пытался его оградить от упреков в "эстрадности"; советская власть боялась слова "песня", понимая, что это уже оружие, не то что какие-то там стишки). Песня — живой организм, нерасторжимое словесно-музыкальное единство. Ни в одной из песен Окуджавы нельзя безнаказанно поменять мелодию или строку: лучшие слова в лучшем порядке на лучший мотив.

 

Что касается природы окуджавовского метода, надежней всего опереться на самоописание. Существует стереотип (Окуджава и сам внес вклад в его формирование, отказываясь теоретизировать по собственному поводу): он не очень понимал, что делает, писал бессознательно, не мог искусственно вызвать вдохновение и даже подобрать обстоятельства, сопутствующие ему; никогда не анализировал и не разъяснял написанного. Отчасти такой образ "сына гармонии", чей талант для самого носителя остается загадкой, был еще одной формой самозащиты: Окуджава сознательно высказывался — особенно в первой половине жизни — проще и даже, прости Господи, примитивнее, чем мыслил; попытки писать прозу в этой же сниженной, упрощенной манере — "Промоксис", "Фотограф Жора", быстро перестали его удовлетворять, и он перешел к многослойной и многословной стилистике исторических фантазий. Но механизмы собственной работы он с самого начала понимал отлично и умел описать метафорически — например, в рассказе "Как Иван Иванович осчастливил целую страну":

 

"Иван Иваныч в свободное от работы время мастерил всевозможные деревянные рамки для картин. Не на продажу, а так, для души. Получалось довольно искусно. А потом он с удовольствием раздаривал их своим знакомым и знакомым своих знакомых. Никто не отказывался, и вообще это занятие очень скрашивало его довольно заурядную жизнь. Быт был труден, да и обстановка была напряженная, какая-то тревожная. Но по вечерам, после работы, были рамки и всякие лобзики, пилки, напильники, лаки, ароматная древесина. И все тотчас забывалось — и как начальник кричал и топал ногами из-за какой-нибудь мелочи, и Ивану Иванычу все хотелось ему сказать: мол, что это вы так-то уж распоясываетесь? Но он, конечно, молчал, или кивал покорно, или говорил: "Виноват"... Да, все это над рамками забывалось. Забывалось, как сантехник сказал, дыша перегаром: "А и хрен с ней, что течет. У меня прокладок нету, понятно?" — и как он после работы в очереди за мясом простоял около трех часов и его за это не то что наградили, а обругали и толкнули несколько раз и пытались подсунуть ему костей.

 

От всего этого Иван Иваныч выглядел сутулым и спавшим с лица, словно тяготы жизни специально отпечатались на его лбу, и щеках, и фигуре. Нет, это вовсе не означает, что жизнь ему была не мила. Он любил жизнь, даже свою работу, а уж о рамках и говорить нечего. Но у других все как будто складывалось попроще, а у него получалось почему-то, что он всем всегда мешал и не очень-то был нужен, и все как будто прекрасно могли обойтись без него, да и друзья-то, в общем, были приятелями, как-то не особенно вдавались в его жизнь: ну, живет, мол, и живет. Рамки — это любопытно, молодец, можно и принять, если дарит. А чего же не принять? Здорово это у тебя, молодчина... Но при этом они и без него могли прекрасно обходиться, а уж без рамок без его и тем паче. Просто он дарит — не отказываться же. Зачем обижать человека?

 

И вот так случилось, что однажды одна из этих рамок, трудно понять какими путями, попала в руки президента одной крупной японской фирмы "Синсейдо" господина Отаке-сан. Господин Отаке-сан рамке этой чрезвычайно обрадовался. Нет, он не собирался рамками этими торговать, не торговые интересы в данном случае руководили им, а дело в том, что он в свободное от основной работы время занимался живописью, так просто, для души, и однажды он вставил нарисованную им картину в рамку Ивана Иваныча и увидел, что это чертовски гармонирует. Что-то ему показалось общим в настроении его японского сюжета и древесном узоре, изысканно проглядывающем сквозь лаковую пленочку рамки неизвестного московского мастера. Я, конечно, не сомневаюсь, что такой богатый человек мог приобрести себе рамки в той же Японии или, скажем, в Америке, но ему пришлась именно эта. И вот он воспылал к рамке Ивана Иваныча, и ему страстно захотелось соединить эти два искусства более основательно".

 

Природа собственного успеха и дара здесь описана точно. Окуджава в своих песнях создает рамочные конструкции, в которые каждый волен поместить собственные картины — свою судьбу, память, произвольные ассоциации. Это особенный метод, позволяющий сказать все, ни о чем не говоря напрямую. Вот почему Окуджава до такой степени у каждого свой и трактовки его сочинений никогда не совпадают: о чем, скажем, любимый всеми "Голубой шарик"? Для кого-то — о драме женской судьбы; для кого-то — о том, что истинный смысл жизни внятен только в детстве, потом утрачивается, а в старости возвращается. Наконец, возможна трактовка, согласно которой все утраты в жизни ничуть не серьезней, чем потеря голубого шарика: муж ушел, жениха нет, старость близко — "а шарик летит", мир цел. Да, может, вся земля вообще — голубой шарик, улетевший из рук Бога, и вот он плачет теперь, а шарик летит, и ничего не сделаешь. Короче, полная свобода — размещайся в этом тексте как угодно, насыщай его собственным смыслом. Это великое искусство — предложить не улов, а невод; соорудить конструкцию, внутри которой любой волен расположиться, чувствуя уникальной и единственно верной именно свою трактовку услышанного.

 

Давид Самойлов, в чьей филологической точности было, как хотите, что-то катенинское, замечал об этом же: "Слово Окуджавы не точно. Точно его состояние". Но в этом и заключается поэзия особого рода, по-окуджавовски универсальная: ничто не названо — на все указано. Ничто не описано — все затронуто. Песни Окуджавы — подлинно обо всем и ни о чем: смысл не то чтобы отсутствует — он мерцает.

 

Способы конструирования этих "рамочек" суть многи. Рассмотрим для примера раннюю "Песенку о моей жизни":

 

А как первая любовь — она сердце жжет.

А вторая любовь — она к первой льнет.

А как третья любовь — ключ дрожит в замке,

ключ дрожит в замке, чемодан в руке.

 

А как первая война — да ничья вина.

А вторая война — чья-нибудь вина.

А как третья война — лишь моя вина,

а моя вина — она всем видна.

 

А как первый обман — да на заре туман.

А второй обман — закачался пьян.

А как третий обман — он ночи черней,

он ночи черней, он войны страшней.

 

Тут и самый многомудрый теоретик спасует перед простейшим вопросом: о чем эта песня? "О моей жизни"; о всякой жизни, в сущности — почему любой с такой легкостью и примеряет эту вещь на себя. Есть точное самонаблюдение, которое, впрочем, опять-таки универсально: каждый проживает три жизни, три возраста, проходит три круга опыта — юность, зрелость, старость (кому повезет дожить). И в каждом круге — своя главная любовь, война и предательство (обман, ошибка); собственно, это и есть три ключевых понятия для любой биографии. Первая и вторая любовь похожи, а третья — самая горькая и грозная, сопряженная с постыдной тайной и бегством, потому и "ключ дрожит в замке". Что до войны — в юности война воспринимается как долг и как должное, "ничья вина", не о вине надо думать, а о том, как выжить и победить. Зрелость склонна задумываться о причинах, искать виноватых, строить прогнозы. И только старость, уйдя от внешнего, воюет сама с собой и сама себя обличает во всех грехах, и кажется, что твоя вина заметна всем — настолько она горька и очевидна. И если первый обман можно объяснить розовыми туманами юности, ее недальновидностью и склонностью к самогипнозам, если второй можно объяснить самообольщениями сильной, творческой зрелости, то третьему нет прощения: тут-то обманывается знающий, и обманывается сознательно.

 

Но такая трактовка ни в коей мере не исчерпывает ни песни, ни жизни — каждый найдет в собственной биографии тьму примеров, претендующих на роль "первого обмана" или "третьей войны", у каждого есть опыт бегства в чужой дом, когда не знаешь, как тебя, с чемоданом в руке, примут, и потому ключ дрожит в замке. (Кстати, в каком замке: это он запирает дверь за собой, спасаясь бегством, или открывает своим ключом дверь возлюбленной? Окуджава никогда не дает "ключа" к своим простым символам — гадай сам.) Остальное дорисует личный читательский опыт.

 

Еще один прибор построения рамочной конструкции — сочетание абстрактных символов и бытовой конкретики; расплывчатых слов и понятий — много, конкретных деталей — мало, и тем они заметней (так из всей "Песенки о моей жизни" запоминается в первую голову вот этот ключ, дрожащий в замке, — единственная бытовая деталь на двенадцать строк, особенно яркая на фоне фольклорных размытых образов). Окуджава умеет подчеркнуть и выделить эту единственную деталь, не занимаясь подробной прорисовкой фона. Вспомним знаменитейшую "Надю-Наденьку": "Из окон корочкой несет поджаристой, за занавесками — мельканье рук, здесь остановки нет, а мне — пожалуйста, шофер в автобусе — мой лучший друг". Положим, я, как и многие московские слушатели этой песни, уверен, что написана она о знаменитой булочной на Смоленской, где пекли и тут же продавали горячие розанчики с вареньем, и корочкой поджаристой действительно несло за квартал, а поскольку пекарня была в полуподвале, то сквозь ее занавески только и видно было мельканье полных женских рук, обсыпанных мукой, облепленных тестом, и даже деталь "здесь остановки нет" идеально ложится на местность, поскольку автобусно-троллейбусная остановка была чуть дальше в сторону Калининского проспекта. Но другой слушатель будет уверен, что "за занавесками мельканье рук" — это вовсе не о булочной, а это, допустим, утренник в детском саду, или в коммунальной квартире елку наряжают, и у каждого будет свое воспоминание о чужой жизни, увиденной в случайном окне. Так же и в "Прощании с новогодней елкой" — строчка "там поздравляли влюбленных". О чем она и откуда вообще залетела? Но каждый, кому случалось бывать на домашнем празднике, знает, что в Новый год обязательно есть одна пара, которая недавно поженилась или просто становится центром общего внимания, потому что очень уж у них все хорошо; и эти двое — главные, хоть и негласные, герои торжества. И обязательно в интеллигентском доме этой поры висела гитара, струны которой задевает сквозняк, и "тянется их перекличка". Кстати, продавались и картонные трубы, по десять копеек штука, пищавшие очень пронзительно. И таких деталей по стихам и песням Окуджавы разбросано великое множество — но они строго дозированы, чтобы опять-таки каждый смог достроить картину по собственному разумению. Есть и другой прием, касающийся рассказывания историй; все-таки несколько сюжетных песен, баллад у Окуджавы наберется, но ни в одной из них нет нарратива, последовательного пересказа событий. В конструкциях Окуджавы всегда присутствует иррациональный элемент, разрушающий схему: это искусство XX века, уже понявшего, что ни одна прежняя закономерность не работает. Так, в песне про медсестру Марию (1957) — сравнительно ясной, хотя ситуация и здесь абстрактна, — в историю фронтовой любви врывается новый мотив:

 

А что я сказал медсестре Марии,

когда обнимал ее?

— Ты знаешь, а вот офицерские дочки

на нас, на солдат, не глядят.

 

А поле клевера было под нами,

тихое, как река,

и волны клевера набегали,

и мы качались на них.

 

И Мария, раскинув руки,

плыла по этой реке.

И были черными и бездонными

голубые ее глаза.

 

И я сказал медсестре Марии,

когда наступил рассвет:

— Нет, ты представь: офицерские дочки

на нас и глядеть не хотят!

 

До Окуджавы — хорошо, чтобы не льстить ему, скажем "до конца пятидесятых" — это была бы традиционная лирическая песня: сегодня любовь, завтра разлука, но молодость остается молодостью и т. д. Окуджава вводит второй план — герой не соответствует стереотипу пылкого любовника, он отвечает на жертвенную и взрослую любовь медсестры Марии бестактной мальчишеской эскападой. Отчего он это делает — от подросткового ли смущения, от вечного ли мужского эгоизма, — автор опять-таки не уточняет, но к главным противопоставлениям — война и молодость, смерть и любовь — добавляется еще одно, не менее важное: женская жертвенность и мужская агрессия, щедрость и жадность, дарение и обладание. (Оксюморонность заложена уже в самом сочетании "медсестра Мария": медсестру привыкли звать уменьшительным, панибратским именем, и тут вдруг — библейская аллюзия! А это потому, что она в этой песне — действительно Мария, фигура мифологическая, заслуживающая взрослого и полного имени, тогда как герой, недостойный ее, вовсе не назван.) И к этим вечным несовпадениям — которые и составляют в реальности ядро всякой любви, и гарантируют ей долговечность, ибо совпадения не предполагают развития, — добавляется отсутствие рифм, столь символичное в этом случае; рифма у Окуджавы, как мы видели на примере песни о Ваньке Морозове, — не просто художественное средство, но полноправная героиня лирического сюжета. Он имел право обратиться к ней — "рифмы, милые мои, баловни мои, гордячки": в отличие от большинства сверстников он не гнался за эффектной рифмой, не злоупотреблял ассонансами, не брезговал самой простой рифмовкой, обеспечивавшей особую естественность его поэтической речи. Сама по себе ситуация несовпадения, нестыковки, неполноты — доминирующая в сочинениях Окуджавы — была его современникам понятней классических сюжетных схем. Двадцатый век — век несовпадений и отступлений, неисполненных обещаний, размытых и взорванных жанров.

 

Наконец, в популярности Окуджавы была и еще одна важная составляющая: он позволил себе заговорить о том, о чем принято было молчать, в чем нельзя было признаваться — сейчас, когда эта поэтическая территория давно завоевана, уже не верится, что когда-то она была девственной и неприступной, что требовалось мужество для элементарного расставания с котурнами. Герой советской лирической песни — в большинстве образцов, исключая лучшие, — напыщен, пафосен, слова в простоте не скажет; ему нужно особое право, чтобы заговорить от первого лица. Даже персонажи ранних песен Кима и Визбора, даже герои Новеллы Матвеевой — именно герои; их окружает экзотика, их удел — фантастика-романтика. Окуджава позволил себе заговорить о том, что принято было скрывать: вообразите героя лирической песни, в первых строках признающегося, что у него старый пиджак! А героиню, у которой "обветренные руки и старенькие туфельки"? А отождествление с московским муравьем, требовавшее куда большего мужества, чем сопоставление с ястребом, соколом, на худой конец конем? Герой Окуджавы запел о том, что было рядом, впустил в песню троллейбус, промасленную спецовочку, московское метро с его универсальным лозунгом "стойте справа, проходите слева", он даже позволяет себе признаться в том, что брошка его возлюбленной взята напрокат! Он заговорил от имени людей, для которых отдельный кабинет в ресторане, раз в месяц, после получки, — был верхом роскоши; при этом он, в отличие от героя-повествователя блатной песни, тоже имеющего дело с весьма грязной и земной реальностью, не позволяет себе грубости. Если и выругается — то это ругательство потому так и разит, так и бьет в цель, что оно одно, резко выделяющееся на нейтральном фоне:

 

На нас глядят бездельники и шлюхи.

Пусть наши женщины не в жемчуге,

Послушайте, пора уже,

Кончайте ваши "ах" на сто минут...

 

"Шлюхи" и "паскудина" здесь так сильно звучат именно потому, что герой закомплексован и застенчив, что для него пройти "вразвалочку в отдельный кабинет" — событие и подвиг. Эта будничность без грязи, простота без грубости, абсолютная органичность тона — как раз и есть черта той человечности, которой повеяло от песен Окуджавы: герой ни секунды не насиловал себя. Он позволял себе быть человеком, только и всего; и это действовало сильней любого поэтического приема. Он и был "человеческим лицом" эпохи: голосом нормального большинства, самое существование которого в русской истории то и дело оказывалось под вопросом.

 

5

 

Есть и еще один важный прием создания этих "рамочных конструкций", куда так соблазнительно поместить себя. Он тоже взят из фольклора и заключается в двупланности, параллельности действия, в одновременном развитии двух неявно соотносящихся сюжетов. В том, как их соотнести, читателю (слушателю) предоставляется полная свобода — здесь он становится полноправным соавтором, вчитывая какие угодно смыслы. В фольклоре второй план обычно — пейзажный, нейтральный; ну, например:

 

Летят утки, летят утки и два гуся.

Ох, кого люблю, кого люблю — не дождуся.

 

Приди, милый, приди, милый, стукни в стену,

Ох, а я выйду, а я выйду, тебя встрену.

 

Мил уехал, мил уехал за Воронеж.

Ох, теперь его, теперь его не воротишь.

 

Когда, милый, когда, милый, бросать станешь,

Ох, не рассказы... не рассказывай, что знаешь.

 

Ох, как трудно, ой, как трудно расстаются —

Ох, глазки смотрят, глазки смотрят, слезы льются.

 

Цветет колос, цветет колос, к земле клонит,

Ох, по милому, по милому сердце стонет.

 

Окуджава эту вещь любил и пел ее (есть записи). Ирина Живописцева утверждает, что он впервые услышал ее от будущей жены в 1946 году. Ну вот, летят утки и два гуся, а тем временем мил уехал в Воронеж; цветет колос; а у покинутой сердце стонет. Утки с гусями тут совершенно ни при чем, равно как и колос, а в них-то вся и прелесть. Я тут страдаю, а жизнь себе идет, утки летают, злаки колосятся. Равнодушная природа. Нет-нет, в виду имелось совсем другое: два гуся — это мы с милым на фоне враз обмельчавших (как утки) друзей и подруг. Да нет же, это мы такие же бездомные, такие же вечно носимые по свету, как эти самые птички. Вот и милый уехал в Воронеж. Короче, пространство между двумя планами свободно, заселяй кем хочешь, понимай как знаешь. У Окуджавы много таких вещей, в которых два параллельных сюжета (например, куплет с рефреном) соотносятся неявно, взаимно не обусловливаются, — и каждый волен выстраивать свою модель внутреннего сюжета сообразно вкусам и опытам. Возьмем раннюю песню "Часики" (первый ее вариант датируется 1959 годом):

 

Купил часы на браслетке я.

Ты прощай, моя зарплата последняя.

Вижу слезы жены — нету в том моей вины:

это в дверь постучались костяшки войны.

 

А часики тикают, тикают, тикают,

тикают ночи и дни,

и тихую, тихую, тихую, тихую

жизнь мне пророчат они.

 

Вот закончилось, значит, сражение.

Вот лежу я в траве без движения.

Голова моя в огне, и браслетка при мне,

а часы как чужие стучат в стороне...

 

Все тикают, тикают, тикают, тикают,

тикают ночи и дни,

и тихую, тихую, тихую, тихую

жизнь мне пророчат они.

 

В первом варианте — вообще более слабом — связь между двумя темами (войной и часиками, куплетом и рефреном) была очевидней, прямолинейней и скучней:

 

Тут разговор не о конях.

Там в земле на кой мне лях

Золотые часы на шестнадцати камнях!

 

Стало быть, и вся вещь была о том, как ничтожна становится мирная жизнь со всеми ее ценностями перед лицом смерти на войне — пафос довольно банальный. Весь путь Окуджавы, при кажущейся банальности и прямолинейности его деклараций, — прочь от очевидного, в сторону размытости и неопределенности: простые и внятные вроде бы вещи помещены в загадочный контекст, ставящий под сомнение их первоначальный смысл. Как связать часики и войну? Да, отдал всю зарплату за часы, жена плакала из-за этого — а тут война пришла, и приходится плакать совершенно другими слезами. Но в окончательном варианте песни часики вдруг начинают воплощать ценность мирного быта, так и не отмененного до конца. Они продолжают тикать, пророчить тихую жизнь, напоминать о прежних смыслах и привязанностях, становясь символом прошлой и будущей нормальной реальности. Что из того, что их довоенное пророчество не сбылось, что вместо тихой жизни "лежу я на земле без движения"? Они продолжают настаивать на своем, и война им нипочем, и никакие взрывы и разрывы не остановят их мирного тихого тиканья. У войны — своя реальность, у часов — своя, и ни одна не отменяет другой. Здесь есть и внутренняя линия — стихи Окуджавы с их негромкой размеренностью так и продолжают свое дело на фоне всеобщего медного грохотания, защищая самоценность "тихой жизни", и ничего им не делается, что бы вокруг ни происходило. И это не единственная возможная интерпретация — автор так выстроил текст, что гадать о соотношении двух его планов можно как угодно.

 

Эти два пласта — или, если угодно, основное действие и фон — прослеживаются у Окуджавы постоянно, это любимый его прием, по крайней мере в ранние годы. Девочка плачет, шарик улетел, ее утешают, а шарик летит, так и будет лететь сквозь всю песню. Идет обычная наша жизнь, но параллельно ей существует главная, длится и длится — и прорваться к ней удается редко. Они так примерно и соотносятся, как куплет и припев. Одним кажется, что подлинный план — только первый, событийный; другие прислушиваются к тому, как "сквозь сумятицу, и полночь, и туман" прорастает таинственный лейтмотив. Окуджава персонифицировал его в образе веселого барабанщика, шагающего по улицам своим таинственным маршрутом, пока мы спешим по своим делам; и в песне этой с ее мрачноватым, тревожным мотивом, так странно не согласующимся с вполне бодрыми, чуть не пионерскими стихами, слушатель опять-таки волен услышать грозное предупреждение. Да он, собственно, его и слышал. Вещь выстроена тонко и точно, как шахматный этюд, вся балансирует на грани — ведь она с равной легкостью прочитывается как бодрый гимн боевой романтике, которая не слишком заметна в наших буднях, и как испуганное предупреждение о неотвратимой поступи рока. Это кто там идет с барабаном, о чем вообще извещает барабан? О начале наступления, о подъеме, о тревоге, это атрибут не столько пионерский, сколько милитаристский, и это вообще-то, я вам доложу, страшновато, когда среди мирной реальности незримо расхаживают барабанщики. Призрак бродит по Европе, призрак барабана! И финальное "Как мне жаль, что ты не слышишь, как веселый барабанщик вдоль по улице проносит барабан" (Окуджава любит слегка изменить рефрен при повторе, посмотреть на него под измененным углом, то же в "Портленде") — опять-таки может быть интерпретировано полярно: с одной стороны — как жаль, что ты не можешь разделить со мной мою радость при виде барабанщика, напоминающего нам о вечных ценностях, подвиге, порыве и пр. Но с другой — как жаль, что ты не слышишь грозной поступи судьбы, мрачной барабанной дроби, сопровождающей все наши будничные, суетливые телодвижения, все утренние и вечерние самообманы! Каждый услышит вещь по-своему и выберет произвольную трактовку; тот же, кто вместит обе, — поразится авторскому чутью. Ведь и в самом деле нашу жизнь сопровождают время от времени доносящиеся отзвуки иной реальности, и звучат они то бодро, то грозно, и каждый слышит их по-своему, несомненно одно — что реальность эта существует и сопровождает нас так же, как музыка вторит стихам, как рефрен всплывает после каждого куплета.

 

Одна из существенных особенностей песенной поэтики Окуджавы — рефрен; он прибегает к нему значительно чаще коллег. Рефрен — редкость у Галича, чьи песни свободно существуют в качестве стихов (мелодия часто полуслучайна, заимствована, иногда автор переходит к прямой декламации); немногим чаще он встречается у Высоцкого и Кима, и уж совсем редок буквальный повтор в песнях Новеллы Матвеевой, где даже припев почти всегда варьируется. Окуджава охотно прибегает к повторам — даже и в стихах у него сплошь и рядом повторы последней строки в четверостишии ("Друзья мои, себя храня, молитесь за меня", "Ах, кабы вспомнил кто обо мне!", "В те дни, когда еще в Москве Арбат существовал" и т. д.). В отличие от большинства поющих поэтов он не разграничивал песенную поэзию и обычную лирику, и множество его стихов положены на музыку другими композиторами, профессиональными и самодеятельными; даже в прозе у него множество рефренных, лейтмотивных фраз и реплик — вспомнить хоть "Господибожемой" или некрасовскую цитату в "Путешествии дилетантов". Эти сшивающие, пронизывающие текст повторы сближают Окуджаву с Юнной Мориц, с которой его связывали и дружеские отношения: сама Мориц замечательно определила "рефренативность" как "способ трансфигурации общих мест", но дело, конечно, не только в этом. Рефрен — один из древнейших способов организации поэтического текста, восходящий к заклинанию, заговору, шаманству; рефреном создается внутренний ритм стихотворения, а в случае Окуджавы — и неслышный, но властный ритм прозы.

 

Думается, Окуджава прибегал к этим повторам не только для того, чтобы организовать текст музыкально, подчеркнуть его песенность — в конце концов, к его услугам была гитара; здесь важная особенность его мировоззрения. Не зря Набоков в послесловиях к американским романам подчеркивал, что ему дороже всего "подспудное щебетание сквозной темы", то тут, то там выныривающий лейтмотив; это придает прозе сходство с жизнью, в которой сквозные темы и неслучайные повторы играют ключевую роль. Одно и то же событие повторяется на разных витках спирали, рассматривается под разным углом — в сущности, вся жизнь состоит из набора повторов, поскольку выбор возможных событий, слава богу, небогат. Как у Окуджавы в уже цитированной "Песенке о моей жизни": первая война, вторая, третья... первая любовь, вторая, третья... Одни и те же события — встреча, разлука, измена, удача, отъезд, возвращение — повторяются на разных уровнях и в разных аранжировках; отсюда же и устойчивость поэтического словаря Окуджавы, который, в сущности, скуп и неизменен на протяжении почти сорока лет его зрелого творчества. Судьба, фортуна, любовь, разлука, женщина, солдат, огонь, музыка — "За волной волна, и это значит: минул век, и не забыть о том. Женщина поет. Мужчина плачет. Чаша перевернута вверх дном": эта сквозная картинка в самом деле никуда не девается. "За волной волна" — образ этого вечного возвращения, или, применительно к песне, вечного рефрена. В этом смысле песни Окуджавы учатся не столько у фольклора, сколько у судьбы: "Песенка, короткая, как жизнь сама", — так же, как жизнь, и организована. Темы немногочисленны, повторы символичны. Начинается почти всегда весело, кончается почти всегда грустно.

 

"Может быть, вот тогда и возникла впервые скорбная и неостановимая мелодия утрат: один за другим, одно за другим, все чаще и быстрее... И эта мелодия сопровождает его в продолжение всей жизни. Ее нечеткие полутона, заглушаемые дневными событиями, откладываются в памяти, в сердце, в душе, если хотите. Он думал об этом постоянно, ибо мелодия переполняла все его существо, а жизнь без нее казалась невозможной. Чтобы удостовериться в том, должно было пролететь пятьдесят девять лет. Придавленный этой глыбой, я слышу мелодию утрат особенно отчетливо. Еще торжественней звучат духовые инструменты, еще отчаянней — барабан и тарелки, еще пронзительней — скрипки и виолы. Голоса моих кровных родичей — умерших и ныне здравствующих — сливаются в самозабвенном гимне. Слов нет. Один сплошной бесконечный выдох" ("Упраздненный театр").

 

6

 

Николай Богомолов осторожно писал в одной из статей, что Окуджава был бесспорным гением в единственной области — в песенной; слово "гений" в устах столь строгого исследователя особенно весомо. Вряд ли кто-то сегодня оспорит тот факт, что с именем Окуджавы ассоциируются прежде всего песни; прочие его стихотворные тексты даже безусловными поклонниками оцениваются по-разному. Сам Окуджава говорил, что поздние стихи его не удовлетворяют, поскольку полны банальностей; почти во всех антологиях — причем не бардовских, а именно поэтических — печатаются прежде всего его песни.

 

В самом деле, песни Окуджавы — результат не просто отбора, а долгой кристаллизации образа; песня появляется, как правило, в итоге поэтического освоения темы. Отбирается словарь, формируется образ, выстраивается сюжет — именно в этом смысле было бы особенно интересно хронологическое собрание стихотворений Окуджавы (в существующих "Избранных" тексты группируются по авторским сборникам либо по приблизительным авторским датировкам, почти всегда постфактумным). Он работает над темой, пока не найдутся единственные слова, — тогда эти слова и становятся песней, а предыдущие тексты на их фоне выглядят лишь отработанной рудой. Не случайно писать песни он начал не сразу, а лишь после долгого поэтического опыта (и, правду сказать, в ранних его стихах руда действительно преобладает — своих, точных слов там очень мало, и лишь очень зоркий мэтр мог разглядеть в тогдашнем Окуджаве будущего первоклассного поэта). Это не значит, что у него нет сильных самостоятельных стихов, что все они — только сырье для песен; песенное творчество зависело от многих факторов — и от душевного его настроя, и от физического состояния, и все это вместе сильно зависело от климата в обществе, потому что Окуджава был чуток к воздушным течениям, от которых зависит история. Он был человеком политизированным — но понимал и то, что стоит за политикой, умел слышать время и различать его приметы; песню, как показывает практика, можно написать не во всякое время, и новая интеллигенция запела не тогда, когда сформировалась (это случилось уже после войны, когда и зазвучали первые авторские песни), а тогда, когда повеяло свободой. Уже говорилось, что в жизни Окуджавы было всего три периода, когда он писал много: 1957-1960, 1962-1966, 1982-1985 (если не считать краткой вспышки в 1975 году — семь песен). В прочее время он сочинял по одной-две песни в год и, по собственному признанию, страдал от этого: по-настоящему счастлив он бывал только в "песенные" периоды.

 

Отсюда и многословие, и повторы в его стихах: это не столько самостоятельные тексты, сколько именно лаборатория. Вот почему так много этих стихов (примерно половина) оставалось за пределами авторских сборников: в "Избранное" 1984 года, выпущенное к шестидесятилетию, Окуджава включил около ста стихотворений. Примерно треть этого количества составляли песни. В следующие, уже неподцензурные сборники включено автором не более двухсот стихотворений (для сравнения — в томе "Библиотеки поэта" их 724, и за пределами его осталось не меньше ста опубликованных плюс столько же неизвестных). Окуджава относился к своему стихотворному творчеству примерно как Федор Сологуб, всю жизнь сетовавший, что пишет слишком много, но сознававший, что именно в этих многочисленных попытках формируется и кристаллизуется настоящая поэзия. Сходным образом работал поздний Мандельштам: стихи растут "кустами", от одного ствола — до десятка побегов. Окуджава же и всю жизнь ходил кругами ("умный в одиночестве гуляет кругами" — точная автохарактеристика) вокруг нескольких главных тем, повторяя и в шестидесятых, и в девяностых более-менее одно и то же. Варьировались только интонации.

 

Кристаллизация образа продолжается годами: нужно было написать длинную "Анкару" 1964 года, чтобы из нее получились потом "Проводы юнкеров" (1969) — строгая песня без единого лишнего слова. Песня десятого десантного батальона (1970) — вариация на тему "Ангелов", сочиненных за двенадцать лет до того. "Портленд" — из "Последнего пирата" (1967). "Любовь и разлука" (1982) — из "Блиндажи той войны все травой заросли" (1972). "Песенка о Моцарте" — итог и квинтэссенция доброго десятка более ранних и слабых сочинений о музыкантах, начиная с "Джазистов" и кончая "Флейтистом". Каждая песня Окуджавы венчает долгое предварительное развитие темы, разные подходы к ней: так "Ванька Морозов" вырос из целого цикла зарисовок о маленьких людях тогдашней Москвы, о сапожнике, строителе, полковнике... Отголоски стихотворных циклов о войне живут во всех его военных песнях, в которых приметы войны предельно сконцентрированы; ведь песня коротка, надо в малом сказать многое. Долгие размышления о том, что горький опыт никого не учит, что апология страданий жестока и бесполезна, — отложились в одну строчку "Второго послевоенного танго": "Ибо праведных уроков не бывает. Прах и тлен". Песни его потому и растаскиваются на пословицы, что каждая строчка — концентрат. Большинство его стихов — предварительные эскизы к песням, более размытые, многословные, иногда более внятные. Не зря он признался однажды (преувеличив, конечно), что "Молитву" сочинял в год по строке.

 

В замечательной, поныне недооцененной детской повести "Фронт приходит к нам" (1967) Окуджава обозначил еще одну черту своих песен и лучших стихов: кажущуюся эскизность, незаконченность — которая как раз и дает его интерпретаторам право на любые прочтения. Герой этой повести, мальчик Генка из города Январска, открывает в себе чудесную способность к стихосложению, но почти во всех четверостишиях не может досочинить одну строку — либо первую, либо последнюю. Досочиняет за него друг Женька, персонаж решительный, упорный и активный: "Я не умею спорить с Женькой. Он все знает, все умеет, у него сразу готовы доказательства. Женька станет маршалом раньше". Интересно, что Женька и сам понимает, что с таким характером за лирику лучше не браться: "Все умею, а стихи не получаются". Допустим, Генка Полунин сочиняет:

 

Звезды сыплются нам в лица.

Мы лежим и мы молчим.

Почему же нам не спится?

 

И Женька немедленно добавляет:

 

— Потому что нас не берут в Красную армию.

 

Или, того нагляднее, о беженцах:

 

Уходят они без оглядки,

Спешат неизвестно куда.

Их путь ожидает негладкий...

 

А Женька уверенно продолжает:

 

— Но они все перенесут, а Красная армия скоро разобьет врагов и поможет всем женщинам и детям.

 

Толкователь окуджавовских стихов и песен рано или поздно попадает в положение Женьки Ночкина, расшифровывающего прозой недописанную четвертую строку. Принципиальное для советской лирики новаторство Окуджавы в том и заключается, что он эту строку никогда не дописывает, оставляя пространство для того невыразимого, что все равно не укладывается в слова: достаточно указать, намекнуть, что оно есть. А там уже каждый представит его в меру личных способностей. Прекрасное всеми мыслится по-разному, но предчувствия его одинаковы и универсальны; с этими предчувствиями и вступают в диалог стихи Окуджавы. Собственно, он и подлинным поэтом стал только тогда, когда перенес в стихи приемы собственного песнетворчества. Ведь если рассмотреть его сочинения в контексте лирики Винокурова, Евтушенко, Ахмадулиной, других выдающихся современников — обнаружится, что и темы, и лексика у них часто сходны до неотличимости. Просто Окуджава умеет вовремя остановиться — и, говоря меньше, сказать больше; предельно точно охарактеризовал эту манеру Солженицын: "Смотрите, как просто — а какой широкий круг забирает!" В лучших стихах и песнях Окуджавы всегда словно не хватает одной строки, которая бы все объяснила, все расставила по местам, — но тут-то он и умолкает, поманив и оставив на пороге; собственно, ведь и в жизни так.

 

И конечно, "широко забрать" — значит вызвать как можно более широкие ассоциации, попав одним выстрелом в несколько мишеней сразу. Окуджава редко прибегает к экзотическим размерам — его песни в ритмическом отношении традиционны до банальности, но это и позволяет напомнить читателю целый культурный пласт, расширить внутреннее пространство текста до космоса. Ниже мы покажем, как это работает в грузинском стихотворении "Октябрь в Карданахи", одновременно отсылающем к Эдгару По и Шота Руставели. Вспомним, каким размером написана "Надя-Наденька": "Из окон корочкой несет поджаристой" — да ведь несет и "Бубличками", которые тут нельзя не вспомнить! "Купите бублички, горячи бублички, гоните рублички сюда скорей" — эта песенка на стихи Бориса Тимофеева близка "Наде-Наденьке" и ритмически, и тематически, и напрасно, думается, Евгений Рейн полагает, что именно для этой песни Окуджава когда-то просил у него взаймы размер его юношеского стихотворения. "Не клонись-ка ты, головушка" включает читательскую память, мгновенно отсылая к любимому некрасовскому четырехстопному хорею с дактилической четвертой стопой, которым написаны "Коробейники" и "Калистрат". "Песенка о Моцарте", писанная нечастым в русской поэзии четырехстопным дактилем (тоже некрасовское ноу-хау — "Саша", "Железная дорога"), отсылает одновременно и к стихотворению Пастернака "Рослый стрелок, осторожный охотник" с его неутешительными предварительными итогами, и к блоковскому "Русь моя, жизнь моя, вместе ль нам маяться", — особенно с учетом этих ритмических перечислений: "Царь, да Сибирь, да Ермак, да тюрьма" — "то гульба, то пальба"... Окуджава подбирает этим размерам столь точный музыкальный эквивалент, что и прочие стихи, написанные за десятилетия до него, тянет петь на этот мотив: "Не смейся над моей пророческой тоскою" — на мелодию "Заезжий музыкант целуется с трубою", "Мной овладев, мне разум омрачив, уверена в любви моей несчастной" — "Молва за гробом чище серебра и вслед звучит музыкою прекрасной"... Вот у кого "семантический ореол метра" работает на полную мощность; и когда напеваешь на его мотив написанное до него и после него — кажется, что это всегда так было. Универсальной оказалась не только его поэзия, приложимая ко всякой жизни, но и музыка, написанная словно на всю русскую поэзию.

 

В кн.: Быков Д. Л. Булат Окуджава / Дмитрий Быков. — М.: Молодая гвардия, 2009. — 777[7] с.: ил. — (Жизнь замечательных людей: сер. биогр.; вып. 1165)

 

Бард Топ elcom-tele.com      Анализ сайта
 © bards.ru 1996-2019