В старой песенке поется:
После нас на этом свете
Пара факсов остается
И страничка в интернете...
      (Виталий Калашников)
Главная | Даты | Персоналии | Коллективы | Концерты | Фестивали | Текстовый архив | Дискография
Печатный двор | Фотоархив | Живой журнал | Гостевая книга | Книга памяти
 Поиск на bards.ru:   ЯndexЯndex     
www.bards.ru / Вернуться в "Печатный двор"

08.10.2008
Материал относится к разделам:
  - АП - научные работы (диссертации, дипломы, курсовые работы, рефераты)
Авторы: 
Кулагин Анатолий В.

Источник:
журнал "Новейшее литературное обозрение" (НЛО)
http://www.nlobooks.ru/rus/magazines/nlo/196/247/290/
 

"И наши в общем хоре сольются голоса..."

Книги о бардах: 2004—2006

 

Настоящим обзором мы продолжаем знакомить читателей "НЛО" с новыми публикациями об авторской песне. Напомним, что подобные обзоры печатались на страницах журнала уже дважды (1), и за три года, прошедших со времени появления последнего из них, появилось немало заслуживающих внимания изданий. О новых тенденциях в изучении бардовской поэзии, о нынешних научных предпочтениях и расстановке филологических сил в этой области — наш очередной разговор.

 

1

 

Последние годы отмечены заметным ростом исследовательского интереса к Окуджаве. Поэт ушёл от нас сравнительно недавно, всего десятилетие назад, и в первое время после ухода творчество его, естественно, давало основания не столько для научного, сколько для эмоционального разговора. Теперь оно, что называется, берёт своё и начинает осмысляться как крупное историко-культурное явление.

Региональный общественный фонд Булата Окуджавы и Государственный дом-музей Булата Окуджавы выпустили сборник материалов Второй международной научной конференции по творчеству поэта, прошедшей в Переделкине в 2001 г. (материалы первой конференции, состоявшейся в 1999-м, были выпущены в том же, 2001-м; надеемся, что будут изданы и материалы третьей (2005)) (2). По сравнению с первым сборником, содержавшим немало эссеистики, новый выпуск выглядит в большей степени научным. И тон в нём задают, как нам кажется, статьи, нацеленные на анализ наследия Окуджавы в историко-культурном контексте — как диахроническом, так и синхроническом.

Выделим здесь, прежде всего, статью М. Чудаковой "Возвращение лирики", в которой творчество Окуджавы рассмотрено на фоне поэзии сталинских десятилетий. Беря отсчёт от середины 1930-х гг., когда "произошло вымывание лирики из публикуемой поэзии" (с. 16) в пользу советской риторики, исследовательница убедительно показывает, как этот самый риторический "осадок с середины 30-х превращался год за годом в агломераты, заменившие в советской печати поэзию. Песни Окуджавы четверть века спустя начали растворять этот осадок. Это были не первые, но наконец-то удавшиеся попытки" (с. 17). Тезис автора статьи подкрепляется богатым поэтическим материалом (кстати, более рациональная система сносок в этой и в других статьях сборника позволила бы избежать громоздкости справочного аппарата; для статьи объёмом примерно полтора авторских листа 132 "неудобные" концевые сноски с бесконечными "Там же..." — всё-таки многовато). Так, в статье показано, какую роль сыграло на поэтическом переломе к "оттепели" творчество Л. Мартынова, несшее в себе новые лирические темы и мотивы (движение, изменение, дело и др.), как оттолкнулся Окуджава в раскрытии темы Гражданской войны от стихов Светлова... Ощущение контекстуальной насыщенности поэзии Окуджавы даёт исследовательнице верный, на наш взгляд, ключ к трактовке тех или иных песен барда. Сколько было написано в последние годы о "Сентиментальном марше", сколько раз молодые да ранние перья упрекали поэта за воспевание "комиссаров в пыльных шлемах"! И вот в статье М. Чудаковой читаем едва ли не самую точную и проницательную интерпретацию песни: "Утверждается не идеологическая связь, а невынимаемость человека из условий рождения: "комиссары" (родители поэта и вообще люди их поколения. — А.К.) были у его колыбели и пребудут близ неё (в прошлом) и близ его последнего одра — в будущем" (с. 23).

Статья Н. Богомолова "Булат Окуджава и массовая культура" обращена уже к современному для поэта культурному контексту. Она построена иначе: это скорее конспект возможной монографии, в котором идей пока больше, чем конкретных аргументов. Автор прослеживает эволюцию взаимоотношений песенной поэзии Окуджавы (которую он считает "гениальной" и резко противопоставляет "письменной" лирике и прозе художника, где тот явился, по мнению исследователя, лишь "одним из длинного ряда соревнователей, и далеко не всегда <...> в их первых рядах"; насколько нам известно, на конференции это мнение вызвало горячую полемику) с массовым сознанием, суть которого видит в ориентированности на "закон тождества воспринимаемого искусства и своих стереотипов, существующих сознательно или подсознательно" (с. 91). Итак, обойдя уже в своих первых "песенках" массовое культурное сознание (точен и замечателен предложенный автором статьи анализ песни 1957 г. "Ванька Морозов"), Окуджава, по мнению исследователя, ощутил, что его песенная поэзия сама стала порождать стереотипы восприятия и творчества, и потому в 1970-е гг. почти замолчал как бард, ушёл в основном в прозу. А в 1980-е аудитория окончательно разделилась на мыслящих слушателей (которых осталось, естественно, сравнительно немного) и поклонников "Пугачёвой, "Нирваны" или "Аквариума"" (с. 95; не желая переоценивать группу Б. Г., рискнем всё же возразить, что в 1980-е гг. её слушала как раз мыслящая молодая аудитория). Установившаяся в эту пору определённость в отношениях с публикой (этакий отсев "чужих") и дала, по мнению Н. Богомолова, новый импульс Окуджаве-барду. И впрямь, для него это время нового взлёта, породившего "Музыканта", "Надпись на камне", "Песню о молодом гусаре", "Счастливый жребий"... О творческих и биографических истоках этого явления ещё будет сказано и написано; первый шаг уже сделан.

Проблемы контекста касается и яркая статья недавно (как и автор другой упоминаемой нами ниже статьи — Г. Белая) ушедшей из жизни Т. Бек "Старые жанры на новом витке". Опираясь на известную литературоведческую аксиому о развитии жанров за счёт их внутреннего перерождения, перехода в новое качество, автор показывает, какой "встряске подверг Булат Окуджава и гимн, и романс, и <...> совсем было усопшую басню" (с. 84). Скажем, "марш у него не воинственный и не бодряческий <...>, а сентиментальный. А гимн — он гимн уюту, а не государству" (с. 82; речь идёт соответственно о песнях "Сентиментальный марш" и "Гимн уюту"). Мы бы только скорректировали одно утверждение Т. Бек: говоря о "филологичности" жанрового мышления поэта, часто называющего свои произведения то балладой, то романсом, то элегией или фантазией, она считает, что в этом сказалось его "желание, усмиряя песенно-стиховую дрожь (курсив наш. — А.К.), прислониться к вечным поэтическим формам как к прочным сваям..." (с. 81). Нам-то как раз кажется, что творческий интерес Окуджавы к жанровым обозначениям во многом вызван именно его работой с песней, не признающей "трёх звёздочек" вместо названия; и неспроста в его жанровом арсенале немалое место занимают именно музыкально-поэтические жанры (особенно романс). Напомним, что и крупнейшие коллеги Окуджавы по авторской песне то и дело используют названия разных музыкальных жанров ("Марш шахтёров" Высоцкого, "Домбайский вальс" Визбора...).

Другая обозначившаяся в сборнике тенденция — попытки "поверить его (Окуджавы. — А.К.) творчество серьёзным теоретическим анализом" (с. 62); так пишет Г. Белая, автор статьи "Творчество Булата Окуджавы в контексте идей М. М. Бахтина". После ёмкого краткого экскурса в историю советской литературы начиная с 1920-х гг., когда произошёл сдвиг от образа к идее, исследовательница, опираясь, в частности, на бахтинское положение о слушателе как самостоятельном участнике эстетического общения, трактует лирику Окуджавы как своеобразный диалог со слушателем, в котором поэт "апеллирует к знакомому <...>, всем известному, потому что у него, автора, и у слушателя — общая память" (с. 66). По мнению Г. Белой, именно Окуджава вернул нашу словесность от идеи к образу, к тропу, метафоре как ведущей категории авторского художественного мира. Пусть эта мысль сама по себе и не нова (3), но, рассматривая творчество поэта на фоне литературы 1950—1960-х гг., Г. Белая тоже напрасно упускает бардовский контекст и воспринимает своего героя очень "литературоцентрично". Ведь то, что она ставит в заслугу Окуджаве, одновременно осваивали Анчаров и Визбор (насыщенная метафоричность поэзии которого достойна специальной монографии), хотя Окуджава, сочиняя в конце 50-х свои первые песни, ни того ни другого, скорее всего, ещё не слышал. Это не снижает его заслуг, но помогает восстановить объективную картину.

В сборнике немало других интересных материалов разной тематики и разных жанров: исследования отдельных тем, мотивов и даже тропов (О. Клинг, Л. Дубшан, О. Розенблюм), работы о литературных и документальных источниках прозы Окуджавы (С. Бойко, А. Цуркан), историческая публицистика (М. Кораллов, Ч. Гусейнов), эссеистика (в который уже раз — Л. Аннинский и С. Рассадин); есть, как и в первом выпуске, дежурный блок статей типа "Рецепция поэзии О. в стране N" (конференция-то международная). И при этом — ни одной работы о поэте в связи с авторской песней. Для авторов сборника Окуджава остаётся исключительно литературным явлением. Оно и понятно — так проще: привычный подход, привычный понятийный аппарат, привычный литературный контекст...

В этом смысле более выигрышно смотрится вышедший уже тремя выпусками в издательстве с говорящим названием "Булат" ежегодный альманах "Голос надежды"(4). Более выигрышно уже и в буквальном смысле слова: качественная полиграфия, приятный дизайн, твёрдый переплёт, в конце концов — приемлемый книжный формат, чего не скажешь о переделкинском сборнике, больше напоминающем журнал, под который надо мастерить специальную полку, ибо в обычную он "по росту" не входит. Но то — "одёжка", а по внутренней композиции "Голос надежды" отчасти напоминает альманах "Мир Высоцкого", с 1997 по 2002 г. выходивший в Музее Высоцкого. Это и естественно: у нового альманаха тот же главный редактор и составитель — А. Е. Крылов, а среди авторов обязательно встречаются знакомые по "Миру Высоцкого". Как и прежнее издание, "Голос..." разнообразен и гибок по своей структуре, адресован не только специалистам, но и любителям творчества поэта. Он включает литературоведческие статьи, биографические исследования (выделим здесь развернутые очерки М. Гизатулина об учительском периоде биографии поэта (1) и о его грузинских предках и родственниках (2)), мемуары, а также рецензии и обзоры книг и дисков, библиографию. Такая оснащённость альманаха справочными материалами (это заслуга в основном А. Крылова и В. Юровского, ведущих библиографов авторской песни) позволяет говорить о нём как о первой ласточке будущего академического (именно так) окуджавоведения. В каждом выпуске есть тематические разделы — например, блок статей о романе "Свидание с Бонапартом" (1), подборки материалов о влиянии Вертинского на творчество Окуджавы и других бардов (2), о глубоком уральском "следе" в биографии поэта (3). Не имея возможности говорить обо всех материалах альманаха, остановимся на литературоведческих работах, и прежде всего как раз на тех, которые обращены к песенному контексту наследия барда; мы уже видели, что именно такой подход сегодня особенно дефицитен.

Вл. Новиков уже довольно давно — около десяти лет назад — призвал исследователей изучать феномен "ОВГ": такую аббревиатуру он придумал для тройки наших крупнейших бардов: Окуджава — Высоцкий — Галич. С тех пор известный учёный не раз демонстрировал плодотворность такого тройственного подхода и теперь вновь обратился к нему в статье ""...Всё дал — кто песню дал". Дар и жертва в поэзии и судьбах Булата Окуджавы, Владимира Высоцкого и Александра Галича" (3). Будучи не только литературоведом, но и, по выражению одного рецензента, "остроумным и пассионарным критиком", а теперь ещё и прозаиком, Вл. Новиков любит броские, запоминающиеся научные сюжеты, выразительные метафорические формулировки. С ними удобно. Они концептуальны и помогают читателю (и слушателю) обжить то или иное литературное пространство. Вот и в новой статье автор, опираясь в основном на стихи о поэтическом творчестве и справедливо полагая, что "для всех трех поэтов дар и жертва — не просто тематические мотивы, но категории поэтического мышления", делает вывод, что "лирические миры Высоцкого и Галича строятся по принципу "жертвоцентричности", а лирический мир Окуджавы — по принципу "дароцентричности"" (с. 363), то есть утверждения жизни не как жертвы, но как дара (в одном из своих докладов филолог даже употребил по отношению к поэзии Окуджавы точный окказионализм "наслажденчество"). Наверное, интересная интерпретация Вл. Новикова ещё будет "обрастать" нюансами и уточняться, как будет уточняться и изложенная в этой же статье плодотворная мысль о том, что в поэзии ОВГ возродился "творческий опыт трёх основных школ классического модернизма" (с. 363) — соответственно символизма, футуризма и акмеизма(5).

Важна для изучения творчества Окуджавы (и авторской песни в целом) и статья Р. Абельской, соотносящей поэтику барда и блатной фольклор (1). Предложив понимать под блатной песней (это понятие ещё не устоялось терминологически и трактуется исследователями различно) "дворовые" песни и песни, связанные с уголовной тематикой, исследовательница обнаруживает сходство первых песен поэта с блатным фольклором на уровне сюжетов ("посещение блатной компанией кабака, любовь-измена и трагическая история героя-уркагана" — с. 156), образности (мать-страдалица или красивая одежда, оборачивающаяся у поэта "серым-серым костюмчиком", в котором выходит на сцену его лирический герой), даже строфики, ритмики и рифмовки (например, мастерская стилизация наивной рифмовки блатных песен в "Ваньке Морозове"). Всё это Окуджавой, конечно, не копируется, а, как убедительно показывает Р. Абельская, творчески переосмысляется. Если поэзия Высоцкого уже сравнительно давно привлекает внимание учёных в связи с традицией блатного фольклора, то по отношению к Окуджаве развёрнутая попытка такого анализа предпринимается — на наш взгляд, удачно — впервые; поэзия третьего крупнейшего барда, Галича, пока ещё ждёт таких работ.

На фоне статьи Р. Абельской менее убедительной представляется напечатанная следом и состоящая из двух этюдов работа Л. Левиной "Булат Окуджава и другие" (1). В первом из них автор сравнивает "песни-новеллы" Вертинского и Окуджавы. Сюжетная лирика, разумеется, связана с эпическими жанрами и содержит в себе какие-то элементы их, но вряд ли правомерно говорить о песне как "новелле в полном смысле слова", о том, что в тех или иных песнях Вертинского "нередко <...> полностью выдерживается" новеллистическая структура (с. 170; курсив наш). Этого (даже при совпадении каких-то отдельных признаков) не может быть в принципе, ибо новелла — эпический жанр. Тут же Л. Левина пишет об "исключительном лиризме новеллистических песен" Окуджавы (с. 173), и воспринимается такая формулировка не иначе как литературоведческий парадокс: песни — новеллистические, а лиризм в них — исключительный! В общем, изначальная посылка Л. Левиной настолько сомнительна, что можно уже не удивляться анекдотическим пассажам вроде такого: "Соединение двух линий (в песне Окуджавы "Всю ночь кричали петухи...". — А.К.) — петушиной и человеческой — представляет собой один из возможных вариантов построения новеллистического сюжета..." (с. 177).

Второй этюд статьи Л. Левиной содержит несколько разрозненных наблюдений о соотношении авторской и массовой советской песни. Понятно, барды каждый раз "побеждают", но и тут не помешала бы точность — на сей раз не теоретическая, а просто фактографическая. Песня А. Фатьянова и В. Соловьева-Седого "По мосткам тесовым вдоль деревни..." воспринимается исследовательницей как чуть ли не прообраз авторской песни, а ведь её основные поэтические мотивы — например, оппозицию шинели/платья, действительно отозвавшуюся позже у Окуджавы и Высоцкого, — до Фатьянова использовал в своей, широко известной в советское время, песне "Каховка" (и в стихотворении "Рабфаковке") М. Светлов; думается, именно оттуда Фатьянов их и позаимствовал.

Но всё же в своём большинстве научные материалы "Голоса надежды", в том числе и выходящие за рамки собственно бардовской тематики, интересны и перспективны. Такова, например, статья Г. Хазагерова и С. Хазагеровой "Окуджава и аристократическая линия русской литературы" (2): в ней поэт уподоблен аристократу, который "не обличает власть, не бодается с ней как телёнок с дубом. По своему положению он равен ей..."; он ей — "дерзит" (с. 308); таковы проделанный М. Александровой анализ стихотворения "Счастливчик Пушкин" на фоне стихов Окуджавы о других классиках (2), прослеженные М. Гельфонд параллели в "московских" стихах Окуджавы и Мандельштама (3). Не сомневаемся, что дальнейшая реконструкция историко-культурного генезиса творчества поэта обещает немало открытий, в том числе и самых неожиданных.

 

2

 

Появляются время от времени и сборники статей о Высоцком. Альманах "Мир Высоцкого" уже несколько лет как не выходит, зато вышел новый сборник в Калининграде (6), и появление его тем отраднее, что большинство помещённых в нём статей (написанных, кстати, тоже активными авторами "Мира Высоцкого") ориентированы на проблему поэзии Высоцкого как поэзии именно поющейся. Филологи поворачиваются лицом к синтетической природе авторской песни как звучащей поэзии.

Естественно, при этом сразу возникают текстологические проблемы, и не случайно сборник открывается развёрнутой статьей А. Е. Крылова, в своё время подготовившего двухтомное собрание сочинений Высоцкого, многократно переизданное и до сих пор остающееся самым (а в сущности, единственным) авторитетным изданием наследия поэта. Новая работа исследователя посвящена проблеме цензуры и автоцензуры в творчестве барда. Справедливо замечая, что идеологическая атмосфера "эпохи застоя" стремительно забывается даже теми, кто провёл в ней значительную часть жизни, А. Е. Крылов реконструирует советские цензурно-редакторские нравы, требовавшие убирать даже малейшие намёки на какие-то нежелательные явления жизни (так, нельзя было писать о тюрьмах, обращаться к теме "телесного низа", цитировать в печати неопубликованные произведения и т. п.). Желая, как всякий литератор, получить официальный статус, видеть свои стихи напечатанными и слышать свои песни с киноэкрана, Высоцкий порой шёл на компромисс и сам заменял те или иные строчки и слова, заведомо зная, что в настоящем своем виде они цензуру не пройдут.

Вот один из примеров: работая над песней для фильма "Неизвестный, которого знали все", поэт заменил строку "Плевать — в "Софии" выбили два зуба" на "Что-что? На ринге выбили два зуба". Теперь строка получила, как замечает автор статьи, "вполне безобидное с точки зрения официальной редактуры звучание: речь <...> шла не о результате пьяных драк, а о благородных спортивных травмах" (с. 35). Однако песню это не спасло: в фильм её всё равно "не пустили". И Высоцкий со временем понял, что эти мелкие уступки не помогают, что путь к официальному статусу для него всё равно будет закрыт, а "на писание лживых гимнов... он пойти не мог" (с. 49). И вот, начиная с 1976—1977 гг., он, как убедительно показывает исследователь, махнул рукой на автоцензуру и стал петь свои песни без искажений — так, как они были им созданы.

В статье С. В. Свиридова "Песня как речь и язык" специфика авторской песни — и в том числе песен Высоцкого — рассматривается в теоретическом ключе. Исходя из принятого в ряде работ разделения языка как явления инвариантного, статичного и речи как явления динамичного, отражающего реальное бытие слова, — исследователь предлагает понимать в данном случае под языком собственно текст авторской песни, а под речью — его бытование в конкретных концертных выступлениях. При теоретической нагруженности и стилевой усложненности статьи (например: "В связи с дизъюнкцией "речевого" и "языкового" аспектов функционирования песни решается и вопрос её отчуждаемости от автора..." — с. 170), а главное — при её тезисной форме, она может показаться умозрительной и не слишком перспективной. Ведь "индивидуальные черты конкретного исполнения", которые филолог относит к "речевому" аспекту, сводятся здесь к "таким, которым не следует приписывать творческий характер. Это оговорки, следы запамятования текста, сбои и прочие моменты..." (с. 167). Но тогда что же мы собираемся постигать с таким сложным теоретическим инструментарием?

В этой статье ответа на такой вопрос мы не находим, зато изложенная здесь теоретическая проблема блестяще проиллюстрирована в другой работе того же исследователя, напечатанной в этом же сборнике и посвящённой роли сонантов (сонорных звуков) в качестве именно речевого (в указанном выше смысле) явления в творчестве Высоцкого. Каждый, кто слышал пение барда, представляет себе его "долгие" сонорные. С. В. Свиридов первым проанализировал это явление звукопоэтики художника и показал, что вокализация сонорных у него не только является "средством ритмообразования", но и "участвует в смыслообразовании" (с. 110). Например, в ряде случаев "усиленный звук выражает сопротивление среды, с которой сталкивается человек в своем действии и движении" (с. 102); в других местах распев согласных становится, по наблюдениям автора, композиционным приёмом. Конечно, в рамках статьи ученому приходится ограничиваться выборочным поэтическим материалом, но и так очевидно, что дальнейшее движение по этому пути приблизит науку к пониманию феномена Высоцкого в общеэстетическом — а не только в привычном нам филологическом — ключе.

А вот Е. Р. Кузнецовой, автору статьи "К вопросу о жанровой принадлежности песен В. С. Высоцкого", раскрыть эту самую жанровую принадлежность, увы, не удалось. Ну стоило ли доказывать, что "характерными чертами" песен Высоцкого являются "специфическая обстановка исполнения", "авторское исполнение", "артистизм"... Кстати, всё это есть не только у Высоцкого. А где же "жанровая принадлежность"? Ведь авторская песня — это, строго говоря, и не жанр, а жанры в ней встречаются разные: элегия, послание, фельетон... Нам показалось, что статья была написана ради той — большей — её части, где рассматривается значение интонации в различных песнях поэта. Здесь много интересных наблюдений, показывающих, что интонация у Высоцкого тоже "участвует в смыслообразовании" как "текст-речь" (С. В. Свиридов). Скажем, интонационный "мотив вздоха" в финале каждого куплета песни "Ещё не вечер" интерпретируется Е. Р. Кузнецовой как "иллюстрация" настроения безысходности; "стремительный скачок вверх на кварту" в строке "Стремилась (а не стремится, как ошибочно цитирует исследовательница. — А.К.) ввысь душа твоя (а не моя. — А.К.)" "стимулирует ощущение резкого движения вверх" (с. 117). Таких примеров в работе немало; очевидно, автору её стоило и писать заметки об интонации Высоцкого, и называть их соответственно этому.

Перспективный подход к песенной поэзии Высоцкого предложен в статье Ю. В. Доманского, анализирующего концертный контекст одной из поздних песен барда — "Лекции о международном положении...". Проследив по многочисленным фонограммам логику авторского восприятия собственной песни (хотя и признавшись, что анализ этот — выборочный), исследователь на основании автокомментариев поэта и "соседствующих" с "Лекцией..." песен пришел к выводу о том, что в сознании автора она менялась "от шуточной зарисовки о событиях мировой политики к произведению о месте и судьбе человека в мире" (с. 85). Одним словом, материалы калининградского сборника по-разному намечают "пути изучения" (очень точный подзаголовок книги) именно песенной природы поэзии Высоцкого, хотя в сборнике есть и более традиционные литературоведческие работы (например, комментаторские заметки Н. А. Богомолова к отдельным текстам поэта). В сборник включён и составленный А. Е. Крыловым список литературы о Высоцком за 2002—2004 гг.; он восполняет библиографический вакуум, возникший из-за сворачивания издательской деятельности в Музее Высоцкого.

Другое издание по своему уровню, увы, гораздо ниже. Восточный институт экономики, гуманитарных наук, управления и права (г. Уфа) решил отметиться на ниве высоцковедения и выпустил сборник материалов посвящённой поэту конференции(7). На его страницах выступают аж полсотни авторов, имена которых до сих пор были совершенно неизвестны науке о Высоцком. Этому радоваться бы, да только уже сами темы работ настораживают: "Духовно-нравственная энергия поэзии и песен Владимира Высоцкого", "Проблема дружбы в творчестве Владимира Высоцкого", "Значение творчества Владимира Высоцкого в формировании гражданских позиций личности в современном обществе" и так далее — в духе "Блокнота агитатора" незабвенных советских времен. Но, может быть, названия обманчивы? Открываем сборник и почти на каждой странице читаем что-нибудь отвлечённо-риторическое, но уж точно не научное: "Духовная миссия В. Высоцкого — напомнить каждому зрителю и слушателю, что необходимо оставаться человеком, несмотря ни на какие жизненные обстоятельства" (с. 11); "Целью своего творчества Высоцкий полагал духовное совершенствование современников" (с. 46); "Высоцкий страстно и преданно любил свою Родину" (с. 59)... Какие свежие мысли! При этом в сборнике крайне мало ссылок на работы предшественников. Те, что есть, порой выглядят странно. Вот Т. Л. Селитрина в опусе с весьма широким заглавием "Драма Шекспира "Гамлет". Владимир Высоцкий в роли Гамлета" приводит мнение "одного из венгерских исследователей" (почему-то утаив его имя). Будто и нет десятков российских работ о знаменитой таганской постановке и о её роли в творческой судьбе Высоцкого.

Курьёзной может оказаться не только маленькая статья, но и большая "монография". Такую книгу, да еще на хорошей бумаге и в богатом переплёте, да ещё двумя изданиями, выпустил Я. И. Корман(8). Всё творчество поэта сводится здесь к намёкам на советскую власть. Скажем, эпизод "Зарисовки о Ленинграде", где "получил по морде Саня Соколов" за то, что "пел немузыкально, скандалил", — не что иное, как предсказание травли поэта в печати, "которая начнётся через год" (с. 23). В песне "Погоня" "лес стеной" — "олицетворение (почему, кстати, лес — олицетворение? — А.К.) советской власти" (с. 104); в "Диалоге у телевизора" (её сюжет автором книги зачем-то старательно пересказывается) "Пятая швейная фабрика" — опять "олицетворение", на этот раз — "СССР" (с. 235). В "Притче о Правде и Лжи" "лирический герой (Правда) после того, как его обокрала советская власть (Ложь), остался голым" (с. 141). Здесь заодно выявляется весьма своеобразное понимание автором термина "лирический герой". Но верх интерпретации "подтекста" — пассаж о том, что в двух песнях о лётчиках 1968 года "советская власть, разумеется, выступает... в образе фашистов (!!! — А.К.), с которыми сражается герой" (с. 27). Читать всё это сначала забавно, но потом делается скучно.

Отметим факты расширенного переиздания книги очерков о бардах известного критика (с прежними ошибками и передержками, а также с добавлением новых — например, Высоцкий здесь объявлен выпускником ГИТИСа, хотя окончил он Школу-студию МХАТ)(9) и выхода новой книжки статей (почему-то названной автором монографией) одной из первых по времени исследовательниц творчества Высоцкого(10), но останавливаться на них не будем, ибо подробно говорили о творческом почерке каждого из них в наших предыдущих обзорах. Заметим только, что в новой книжке Л. Томенчук, помимо привычных для автора полемических интерпретаций отдельных песен Высоцкого (по некоторым поводам полемика длится уже лет десять и начинает напоминать хождение по кругу), содержатся и материалы, нацеленные на изучение поэзии барда как поэзии именно звучащей. Особенно ценна глава, содержащая сопоставительный текстологический и музыковедческий анализ различных фонограмм знаменитой песни "Кони привередливые"; ценна не столько, может быть, готовыми выводами, сколько постановкой проблемы и сводкой фактического материала.

Как монография (и тоже не будучи ею вполне) представлена читателю и книга М. А. Перепелкина, задуманная как сравнительный анализ творчества Высоцкого и Бродского(11). Собственно сравнительный анализ занимает в ней немного места — два десятка страниц: это разделы о мотивах сна и сумасшествия у двух поэтов. Написаны они профессионально и концептуально (например: ""Сумасшествие" Высоцкого — это вначале попытка разобраться в том, что именно следует считать вменяемостью и невменяемостью <...> Потом это исследование болезни превращается в высмеивание поголовного сумасшествия <...> "Болезнь" Бродского — это поиск выхода из "помешанной" реальности в другую реальность, в метафизику" — с. 115), но нельзя не заметить, что Бродского в книге явно "больше". Нам даже показалось, что именно Бродский — "без помощи" Высоцкого — мог бы стать центральным героем развёрнутого исследования М. А. Перепелкина о генезисе творчества и о художественном мире поэта. Отдельные параграфы исследования содержат, на наш взгляд, перспективные направления такой работы. И литературу о Бродском автор знает лучше литературы высоцковедческой: так, в обширном библиографическом аппарате книги мы не нашли необходимых для данной темы ссылок на важнейшие труды А. В. Скобелева и С. М. Шаулова ("Владимир Высоцкий: Мир и Слово") и Н. М. Рудник ("Проблема трагического в поэзии В. С. Высоцкого"). Неравноценен и использованный филологом поэтический материал: искать "природу смеха" Высоцкого в предсмертном больничном стихотворении "Общаюсь с тишиной я...", написанном не в лучшей душевной форме, минуя при этом многие действительно программные стихи, — дело рискованное.

Появилась и небольшая книжка, посвящённая сопоставлению Высоцкого с другим классиком ХХ в. — Есениным; написана она С. Вдовиным(12). Тема "Высоцкий и Есенин" не раз привлекала внимание дилетантов и почти совсем не разработана профессиональными филологами. Новую книжку назвать собственно филологической тоже нельзя: её составили перечисления многочисленных совпадений биографий поэтов и отдельных мотивов творчества. Дальше констатации автор обычно не идёт, да и сами констатируемые им параллели не слишком продуктивны (один упомянул в стихах Босфор, и другой упомянул; один напечатался в Париже, и другой издал там диски; один дружил с художником-авангардистом, и другой дружил... Да мало ли кто дружил с авангардистами!). Даже развёрнутое и вроде бы перспективное сопоставление есенинского стихотворения "Годы молодые с забубённой славой..." и стихотворения Высоцкого "Я дышал синевой...", увы, недотягивает до полноценного анализа и сводится всё к тому же списку поэтических перекличек. Попытки же дать литературоведческую характеристику оборачиваются красивостями вроде "моделирования поведенческих реакций отдельных индивидуумов" (это о песне Высоцкого "Гололёд", с. 32). Книжка, не прошедшая через руки редактора, ещё и неважно свёрстана и едва ли служит доброй памяти Татьяны Бек, которой она посвящена. Обидно, что автор нескольких умных и полезных статей о Высоцком и других бардах на сей раз выступил ниже своих возможностей.

В сборник статей о Высоцком О. Ю. Шилиной(13) вошли работы, печатавшиеся в последние годы в "Мире Высоцкого" и других изданиях. Сердцевину его составили статьи этической проблематики, нацеленные на выявление ценностных основ мировоззрения поэта. Каждая из них в той или иной мере выводит исследовательницу к христианству, в котором поэт, по её мнению, "находил ответы на многие интересующие его вопросы, в том числе — свободы и истины, идеала и гармонии, жизни и смерти..." (с. 124). Представление о Высоцком как о "носителе секуляризованного сознания", "находящегося тем не менее в русле христианской аксиологии" (с. 87), может показаться по-своему логичным, а может — спорным. Ясно, что проблема эта будет обсуждаться и дальше. Здесь важно прислушиваться к самому поэту, к точному смыслу его слов. Нам, например, кажется, что в строке Высоцкого "Не потеряй веру в тумане" нет религиозного смысла (см. с. 130), что она всё же не об этой вере, а о вере в достижение цели, завершение трудного пути; приведённая исследовательницей здесь же строчка "Но вера есть, всё зиждется на вере" взята вовсе из пародийной песни про холеру, и высмеивается в ней "вера" советских людей в партию и "светлое будущее"...

В книге О. Ю. Шилиной нам показались более убедительными статьи, условно говоря, второго блока, где делаются интересные попытки истолкования поэзии Высоцкого в конкретном историко-культурном контексте — например, на фоне "смехового мира" Древней Руси (со своеобразно унаследованным Высоцким "скоморошеством" и "юродством") или в соотношении с творчеством поэтов фронтового поколения, во многом, как показано автором книги, предвосхитивших поиски барда — на уровне и мировосприятия в целом, и отдельных поэтических мотивов.

 

3

 

А теперь обратимся к мемуарной и биографической литературе о бардах.

Среди мемуарных книг этих лет(14) насыщенной информативностью и, мы бы сказали, драматизмом выделяются воспоминания А. Крылова об Окуджаве(15). Их автор тесно общался с поэтом в 1980-е — начале 1990-х гг. В поле его зрения попали некоторые важные события биографии Окуджавы этой поры: причастность к подготовке "самиздатского" собрания его сочинений группой энтузиастов (в число которых входил и мемуарист); празднование его шестидесятилетнего юбилея, организованное Московским КСП; посвящённый поэту и прошедший с его участием вечер в одной из московских школ; запись пластинки "Новые песни" на фирме "Мелодия"... В книге много ценных подробностей: точные даты тех или иных событий, никогда не публиковавшиеся прежде тексты поэта вроде шутливой эпиграммы или первоначального варианта заметки памяти Высоцкого для стенгазеты КСП "Менестрель" и т. п. Автор книги, обладающий, по его собственному признанию, "исторически-музейным складом ума" (с. 63), сохранил всё это в своём архиве (в том числе на фотоснимках, обильно иллюстрирующих книгу) или в памяти.

Особо отметим в воспоминаниях А. Крылова два сюжетных узла. Первый — "мхатовская эпопея" (таково название одной из глав), то есть долгая, растянувшаяся на два года, работа барда над звучащей антологией его песенной лирики, идея которой принадлежала всё тем же энтузиастам КСП. В течение 1984—1986 гг. Окуджава записал в студии звукозаписи МХАТ в сопровождении второй гитары (на ней аккомпанировали в основном С. Никитин или М. Виноградов) около ста сорока песен; мемуарист был свидетелем и участником этой работы, ответственным, так сказать, за репертуар (поэт к своему песенному хозяйству относился не слишком бережно и некоторые тексты подзабывал). Эта авторская антология, представляющая собой уникальный памятник русской культуры (автор этих строк слышал её полностью и потому отвечает за свои слова), ещё не издана. Необходимость такого издания — и непременно в полном виде — особенно очевидна на фоне нынешнего, из рук вон плохого, положения с выпуском дисков и кассет поэта, на которых в бесконечных вариациях тасуется колода из одних и тех же 30—40 известных песен.

Другой важнейший узел, одновременно являющийся смысловой и эмоциональной кульминацией книги, — история, развернувшаяся в 1994 г. вокруг опубликованной в газете "Подмосковье" фальшивки, искажавшей смысл высказывания Окуджавы о расстреле Белого дома; поэт представал в ней этаким кровожадным "певцом палачей". Мемуарист поневоле оказался втянут в эту историю, так как фальшивка была построена на недобросовестном цитировании интервью, взятого у поэта именно А. Крыловым. Так получилось, что этой ситуацией воспользовался один из близких поэту людей, не желавший, чтобы возле Окуджавы находились те, с кем он тесно общался в середине 80-х, в сложный для него период личной жизни. В результате автору мемуаров было, что называется, отказано от дома; дошло даже до заглазного обвинения его в сотрудничестве с "органами" (см. шутливый подзаголовок книги). В воспоминаниях, однако, нет желания свести счёты: они написаны А. Крыловым "без гнева и пристрастия", с желанием "разобраться во всей этой истории, а значит — в своей собственной жизненной ситуации" (с. 212) — кстати, остроумно обыгранной С. Сысуевым в изящном оформлении книги.

Биографической — но не мемуарной, а исследовательской — является и книга М. Цыбульского о Высоцком(16). Автор её — тоже из плеяды подвижников и коллекционеров; всю свою сознательную жизнь он занимается сбором материалов о Высоцком, опубликовал множество статей в периодике, в том числе на Западе (вот уже полтора десятилетия он живёт в США). В книге собраны несколько десятков этюдов на разные темы — о личных и творческих отношениях Высоцкого с некоторыми из известных его современников (А. Синявский, Д. Самойлов, М. Таривердиев, О. Даль), о поездках поэта по разным областям СССР и зарубежным странам и о посмертном восприятии его в этих странах (таких материалов в книге большинство), полемические выступления. Выделим особо главку, посвящённую комментарию к спортивным песням Высоцкого, содержащим многочисленные упоминания событий и имён, современному слушателю и читателю неизвестных (вообще проблема комментирования Высоцкого ощущается с каждым годом всё острее и острее). И ещё — этюд "Почему умер Владимир Высоцкий" (автор по образованию — врач-психиатр): здесь деликатно, в предположительной форме, излагается версия, согласно которой поэт страдал (как страдали, оказывается, и Бах, Моцарт, Черчилль...) болезнью под названием "маниакально-депрессивное состояние". При такой болезни приливы деятельности, "бешеной работы мозга" (мания) сменяются у человека периодами упадка сил (депрессия). В первом случае напряжение, видимо, бывало столь сильно, что Высоцкому приходилось снимать его спиртным; во втором, напротив, он должен был подстегивать себя наркотиками, ибо нужно было, несмотря на депрессию, выступать, играть на сцене, сниматься... Эта версия объясняет импульсивность и непредсказуемость многих поступков поэта, его "раздвоенную душу" (собственное выражение Высоцкого), и разрушает устойчивый миф о якобы алкоголизме его. И впрямь, наблюдая за Высоцким в ролях Глеба Жеглова или Дон Гуана (нарочно называем работы самых последних лет), нелепо даже предположить в подтянутом, энергичном актёре алкоголика — ни намёка на деградацию личности, которой неизменно сопровождается эта болезнь.

Есть в книге и не очень убедительные места. Так, склоняясь к мысли, что "предположение о личном знакомстве" Высоцкого и Ахматовой "выглядит достаточно обоснованным" (с. 84), М. Цыбульский в качестве основного аргумента выдвигает такой: "Представить себе, что Высоцкий, будучи знаком с человеком, в семье которого месяцами жила Ахматова (речь идет об А. Баталове. — А.К.), не напросился в гости, конечно же, невозможно" (с. 83). Всё возможно, пока не доказано обратное. И напрасно, как нам кажется, М. Цыбульский доверяется воспоминаниям П. Леонидова (признавая, что тот "иной раз... не следовал фактам"!) и склонен "проигнорировать" свидетельство категорически отрицавшего знакомство двух поэтов Д. Карапетяна как человека, "чьё имя до самой недавней поры не было известно даже самым дотошным знатокам биографии Высоцкого" и который якобы "так часто и так назойливо говорит о своей дружбе с поэтом, что поневоле начинаешь в этом сомневаться" (с. 80—81). Не поверим, чтобы М. Цыбульский не прочёл послесловие А. Крылова к мемуарам Карапетяна, где рассказана их предыстория: мемуары прошли строгую "экспертизу" в Музее Высоцкого ещё до печально известных кадровых перестановок 2003 г., после которых научная работа в этом учреждении, как мы уже говорили, затихла.

Между тем книга ценна цитированием малоизвестных высказываний Высоцкого о тех или иных явлениях и людях, зафиксированных на не публиковавшихся прежде концертных фонограммах, уточнением дат отдельных выступлений, новыми фактическими сведениями. Для автора будущей "Летописи жизни и творчества Высоцкого" эта книга будет, конечно, настольной. М. Цыбульский одним из первых высоцковедов оценил возможности глобальной компьютерной сети, ставшей для него, при географической отдалённости от России, важнейшим источником информации. Интернет, правда, не может решить всех проблем. Так, скажем, в очерке "Высоцкий и Галич" недостаёт ссылок на сборник "Галич. Проблемы поэтики и текстологии" (М.: ГКЦМ В.С. Высоцкого, 2001), где как раз были опубликованы материалы по этой теме. Что поделаешь — не всё, что издаётся здесь, довозится до берегов Нового Света... Это трудности, увы, объективные.

Но есть и субъективные, которых можно было избежать. Похоже, книга не только не редактировалась (хотя фамилия редактора в выходных данных указана), но и сам автор, сдавая её в печать, не пересмотрел вошедшие в неё материалы из периодики. Как иначе объяснить, что многие этюды завершаются однообразным дежурным призывом к читателям присылать поправки и дополнения, которые "будут приняты с благодарностью" (см., например, с. 261, 352, 481 и др.). Более того — некоторые статьи имеют соавтора, о чём мы узнаём из их текста (например: "хоть авторы по-японски не понимают, но японские иероглифы отличить могут" — с. 431), но фамилии соавторов остаются для читателя тайной. И ещё оставляет желать лучшего библиографическая сторона книги. Сноски здесь выглядят примерно так: "Опубл. в журнале "Советская библиография", Москва, 1989 г., № 4, стр. 84". Для серьёзного исследователя, каковым М. Цыбульский, безусловно, является, это несолидно.

Ещё более объёмист двухтомный биографический труд о Высоцком В. Бакина(17). Первую — заметно большую по объёму — часть занимает хроника жизни и творчества поэта. Нельзя не отдать должное биографу, собравшему воедино многочисленные свидетельства и документы и выстроившему цельную картину творческой судьбы Высоцкого. За всем этим стоят, конечно, многолетняя кропотливая работа и владение материалом (правда, не уберегшие автора от отдельных фактических ошибок и противоречий(18)). Хроника хорошо продумана, отобраны действительно важные факты, материал расположен рационально и пропорционально. Отдельные параграфы посвящены спектаклям и фильмам с участием Высоцкого, людям, сыгравшим в его жизни значительную роль. Удачно выстроена и вторая часть, где речь идёт о посмертной судьбе Высоцкого: среди ключевых эпизодов её — драматическая история таганского спектакля "Владимир Высоцкий" и вообще судьба Театра после смерти поэта-актёра (поданная в "антилюбимовском" духе, хотя нам ли осуждать основателя Таганки за его отъезд из СССР?..), создание Музея Высоцкого в Москве, мировое признание российского барда (здесь разыскания автора неизбежно пересекаются с разысканиями М. Цыбульского). И многое-многое другое, скрупулезно собранное и систематизированное. Правда, автору двухтомника надо было бы почётче продумать названия разделов, а то, скажем, параграфы, затрагивающие события биографии Высоцкого 1967 г., почему-то объединены общим заголовком... "Интервенция". Тем самым фильм сделан как бы визитной карточкой года. Но съёмки в этой замечательной картине — лишь одна из страниц творческой биографии Высоцкого в 67-м, а был ещё и не менее замечательный фильм "Служили два товарища", и таганковский спектакль "Пугачёв". Но заметно это скорее в "Содержании" тома, а при чтении его не слишком бросается в глаза. И вообще, главная проблема книги В. Бакина не в этом и не в каких-то отдельных недочётах, избежать которых не может ни один биограф.

Главная проблема — в адресате этой книги. На кого рассчитана обширная "хроника жизни и творчества"? Если на широкого, не слишком искушённого в высоцковедении читателя, желающего почитать про "жизнь замечательных людей", то построенной на фактах книге недостаёт занимательности, беллетристичности. Мы не случайно вспомнили название знаменитой серии, в которой несколько лет назад вышла книга о Высоцком Вл. Новикова, выдержавшая уже три издания, стало быть — принятая широким читателем (но вызвавшая голословные упреки В. Бакина в адрес её автора, якобы "исказившего факты" и "упустившего важнейшие этапы творчества и жизни" поэта — см. ч. 2, с. 321; о каких именно фактах и периодах идёт речь?). Если же книга В. Бакина адресована специалистам, то и они не смогут ею пользоваться: биограф не даёт точных ссылок на источники, поэтому исследователям его информацию всё равно надо проверять "с нуля". Напрасно он опирается на пятитомное собрание сочинений поэта, вышедшее в 1993—1998 годах в Туле: специалисты давно оценили его как ненадёжный по части текстов и датировок. Существует уже упоминавшийся нами авторитетный двухтомник, составленный А. Крыловым. Что касается мемуаров и исследований, то далеко не всегда в компилятивном труде В. Бакина указана фамилия автора, чей материал он использует, и нам "посчастливилось" отыскать в книге, например, несколько собственных фраз — без кавычек и без ссылок(19).

В результате книга оставляет впечатление некоторой самоцельности, этакого "нерукотворного памятника" самому себе. Что ж, даже если и так, она получилась почти везде корректной и сдержанной, без лирических отступлений автора "о себе любимом", которыми нередко грешат сочинения почитателей Высоцкого. Правда, встречаются чересчур субъективные оценки некоторых героев книги. Особенно достается Марине Влади и Валерию Золотухину, неприязненное отношение к которым проходит через обе части. Так, Бакин пишет то о "сальеризме" последнего (ч. 1, с. 477), то о его "тщеславных мечтах" (ч. 1, с. 494) сыграть Гамлета вместо Высоцкого. Сегодня легко высказывать такие обвинения, но ведь тогда, в 70-х, два талантливых актёра воспринимались зрителями во многом на равных, и упрекать согласившегося репетировать самого Гамлета (даже ценой обиды Высоцкого) язык не поворачивается. Справедливости ради заметим, что и о Высоцком биограф в связи с этой историей пишет как об обладателе "гипертрофированного актёрского честолюбия и эгоизма" (ч. 1, с. 493). Что касается Влади и её известной книги "Владимир, или Прерванный полет", то читать бакинские разоблачения её "художественно оформленного вранья" (ч. 2, с. 189; кстати, стоило бы быть поосторожней в выражениях) неинтересно уже хотя бы потому, что она сама называет свою книгу не "историческим трудом", а "литературной работой", и сам же Бакин эти её слова приводит.

Компилятивна и биографическая книга Ю. Сушко(20), сама тема которой — женщины в жизни Высоцкого — уже настораживает. Но написана она всё же без пошлости. Отношения с женщинами — неотъемлемая часть творческой судьбы художника, никуда от этого не денешься. В основе книги — многочисленные (в том числе малодоступные) публикации в прессе (в отличие от В. Бакина, Ю. Сушко добросовестно все их указывает, хотя почему-то не считает нужным приводить в сносках номера цитируемых страниц).

Другой вопрос: насколько можно доверять этим публикациям? Годятся ли на роль документальных источников интервью или заметки в изданиях типа "Аргументы и факты" или "МК-бульвар"? Если бы автор книги был более критичен по отношению ко всему этому массиву женских признаний (зачастую ещё и "аранжированных" журналистами), то наверняка заметил бы, что песня "Ой, где был я вчера..." никак не могла быть навеяна романом поэта с Л. Пырьевой, как думает сама актриса (даже если такой роман в 1968 г. действительно был), так как создана годом раньше, и что после премьеры пьесы "Последний парад" в Театре сатиры (1969) Высоцкий, вопреки воспоминанию Т. Егоровой, никак не мог петь, вдохновившись вниманием мемуаристки ("Он впился в меня глазами..."), "Балладу о Любви", ибо появится эта песня лишь в 1975-м. Но Сушко включает всё это в свою книгу (с. 327 и 329) как факты, и такая некритичность снижает ценность всего его труда, позволяет читателю усомниться в том, что степень отношений Высоцкого с той или иной женщиной была именно такова, какой она представлена в книге, а заодно усомниться в самом количестве "романов", приписываемых здесь поэту. Книга же провоцирует читателя думать, что Высоцкий любил едва ли не каждую женщину, мимолетно встречавшуюся ему на жизненном пути.

И раз уж в книге есть указатель имен героинь (в котором, кстати, почему-то "потерялась" Иза Высоцкая, первая жена поэта), то, наверное, следовало бы и его сопроводить номерами страниц, где данное имя упоминается. А иначе для чего список? И в алфавитном списке произведений Высоцкого, где указан год их создания, номеров страниц опять-таки нет.

Трудно сказать, какой интерес (кроме разве что коммерческого) сподвиг Ю. Сушко выпустить следом и отдельную книгу о взаимоотношениях Высоцкого и Влади, построенную в основном на материалах предыдущего издания(21). На этой же ниве отметился и В. Перевозчиков(22). Если одно издательство, не боясь убытков, выпускает за год три книги на одну и ту же тему, то нетрудно предположить: нас ждут и новые бестселлеры о "Марине и Володе"...

Почти все издания, о которых мы говорили в обзоре, касаются персонально Высоцкого или Окуджавы(23). К сожалению, в последние три года не появилось ни одной новой книги о Галиче, хотя в предыдущем трехлетии их вышло целых четыре — два сборника статей и две авторские книги (обе — А. Крылова). Правда, ныне вышла книга самого Галича — и не где-нибудь, а в серии "Новая библиотека поэта"(24). С этой серией по инерции связываются ожидания издания качественного, полуакадемического, хотя издание Окуджавы (2001) оказалось, увы, не таким, о чём мы и писали в первом обзоре. Разочаровала и новая книга. Во-первых, она заведомо неполна: например, в неё не включены стихи из машинописного сборника Галича 1942 г., опубликованные несколько лет назад (см. в нашем обзоре сноску 18). Допустим, составитель, В. Бетаки, считает их непоказательными для творчества поэта в целом, но они не менее показательны, чем попавшая в книгу "Комсомольская песня" из пьесы "Походный марш". И потом, поэтическое наследие Галича по объёму не столь велико, чтобы экономить: уж в этой-то серии его можно было собрать полностью. Во-вторых, почти все произведения в сборнике никак (даже приблизительно) не датированы; для "Библиотеки поэта" — хоть "старой", хоть "новой" — это недопустимо. В-третьих, составителю неизвестны важнейшие источники — например, все четыре (!) упомянутых выше специальных галичеведческих издания или более ранний и тоже полностью посвященный поэту сборник "Заклинание Добра и Зла" (о существовании которого он мог узнать хотя бы из статьи А. Крылова в журнале "Континент", которую не раз упоминает); зато он часто ссылается на различные сайты Интернета, едва ли имеющие статус научного источника — сегодня они есть, а завтра их уже нет. А ведь все не учтенные В. Бетаки книги содержат обильнейший материал для комментария. Кстати, публиковавшиеся на Западе работы Е. Эткинда или В. Фрумкина напечатаны и в России, и в интересах российского читателя делать ссылки именно на отечественные источники, а не на малодоступные западные, как поступает Бетаки. И, в-четвертых (это, пожалуй, самое важное): исходя из представления о Галиче "прежде всего как поэте" и категорически не принимая якобы "существующую тенденцию считать его исключительно "бардом"" (что это за "тенденция" и что такое "исключительно бард"? Бард — это поэт, поющий свои стихи), Бетаки кладёт в основу издания тексты из прижизненных авторских сборников Галича, вышедших на Западе, в том числе — книги "Поколение обречённых". Исходит он при этом из собственных воспоминаний о том, что Галич правил машинописные тексты, присланные ему в Москву из Франкфурта, из издательства "Посев", и отправлял их обратно. Но в литературе о поэте на основе текстологического анализа уже не раз отмечалось, что считать эту книгу авторизованной нельзя и что при подготовке текстов к печати невозможно обойти авторские фонограммы, многие из которых появились уже после выхода книги и отражают продолжавшийся процесс творческой работы над текстом(25). Кстати, анализ фонограмм позволил бы и датировать песни, как это уже делалось до Бетаки(26), но он этого опыта "не заметил", отделавшись фразой о том, что "дату написания <...> установить точно чаще всего невозможно" (с. 336). По "Поколению обречённых" невозможно, это верно. И хотя в новой книге есть основанный на фонограммах раздел "Другие редакции", он столь невелик (пять страничек) и избирателен, что приходится констатировать: как и в случае с Окуджавой, мы опять получили книгу, в которой проигнорировано важнейшее эстетическое качество поэзии автора — её бытование в звуке. А ведь именно в таком качестве и оставлены нам поэтом редакции и варианты, выражающие последнюю авторскую волю.

Одним словом, авторская песня, уже породившая значительную филологическую литературу, настойчиво требует ещё и отношения к себе именно как к песне. Её полноценное осмысление возможно лишь с учётом той эстетической объёмности, которую она в себе несёт. Пока что в этом направлении сделаны лишь первые шаги. Мы убеждены, что феномен авторской песни будет со временем осмыслен во всём своём "синкретизме". Одними своими силами филологам здесь, конечно, не обойтись. Надеемся, уже в недалёком будущем их поддержат специалисты в области музыки и театра.

 

__________________________________________________

 

1) См.: Кулагин А. Барды и филологи: Авторская песня в исследованиях последних лет // НЛО. № 54. 2002. С. 333—354; Он же. В поисках жанра: Новые книги об авторской песне // Там же. № 66. 2004. С. 325—345.

 

2) Булат Окуджава: его круг, его век: Материалы Второй междунар. науч. конф. 30 ноября — 2 декабря 2001 г. М.: Соль, 2004. 208 с. 1 000 экз.

 

3) Ср.: "Окуджава возвращает в стих метафору..." (Владимиров С. Стих и образ. М., 1968. С. 146).

 

4) Голос надежды: Новое о Булате Окуджаве / Сост. А.Е. Крылов. [Вып. 1.] М.: Булат, 2004. 447 с. 5 000 экз.; Вып. 2. 2005. 495 с. 5 000 экз.; Вып. 3. 2006. 544 с. 1 500 экз. Ниже для удобства мы будет обозначать в тексте обзора эти выпуски соответствующими арабскими цифрами (курсивом) в скобках.

 

5) Так, сам Вл. Новиков еще прежде отмечал влияние на поэтику Окуджавы стихотворной техники Маяковского (см.: Новиков Вл. Властитель чувств // Новиков Вл. Заскок: Эссе, пародии, размышления критика. М., 1997. С. 188—191). См. также: Кулагин А. Эту книгу читал молодой Окуджава // Голос надежды. Вып. 4. М., 2007 (в печати).

 

6) Поэзия и песня В.С. Высоцкого: Пути изучения: Сб. науч. статей / Под общей ред. С.В. Свиридова. Калининград: Изд-во Росс. гос. ун-та им. И. Канта, 2006. 192 с. 200 экз.

 

7) Гуманистические искания В. Высоцкого и проблемы духовной жизни человека в современном мире: Материалы междунар. науч.-практич. конф. 5—6 мая 2003 г. / Отв. за выпуск доктор историч. наук, проф. Е.К. Миннибаев. Уфа; Сочи: Изд-во "Восточный университет", 2004. 102 с. Тираж не указан.

 

8) Корман Я. И. Художественный мир Владимира Высоцкого: Ключ к подтексту. М.: Издательское содружество А. Богатых и Э. Ракитской, 2005. 628 с. 100 экз. То же, под назв.: Владимир Высоцкий: ключ к подтексту. 2-е изд., испр. и доп. Ростов-на-Дону: Феникс, 2006. 384 с. 4 000 экз. Цитаты даются ниже по второму изданию.

 

9) Аннинский Л. Барды: 2-е изд., доп. Иркутск: Издатель Сапронов, 2005. 384 с. 3 000 экз. О "подкованном ГИТИСом" Высоцком — на с. 13.

 

10) Томенчук Л. "...А истины передают изустно": Монография. Днепропетровск: Пороги, 2004. 124 с. (Авторская серия "Высоцкий и его песни".) Тираж не указан.

 

11) Перепелкин М. А. Бездны на краю: И. Бродский и В. Высоцкий: диалог художественных систем. Самара: Изд-во "Самарский ун-т", 2005. 176 с. 300 экз.

 

12) Вдовин С. Златоглавый "хулиган" и "златоустый блатарь": (Есенин и Высоцкий). Александров: Вересковый мед, 2005. 70 с. 400 экз.; То же, с подзаг.: Опыт сопоставления. 2-е изд., испр., доп. 2006. 80 с. 200 экз.

 

13) Шилина О.Ю. "Там все мы — люди": В поэтическом мире Владимира Высоцкого: Статьи разных лет. СПб.: Журнал "Нева", 2006. 224 с. 200 экз.

 

14) См.: Высоцкая Иза. Короткое счастье на всю жизнь. М.: Молодая гвардия, 2005. 182 с. 5 000 экз. (Б-ка мемуаров: Близкое прошлое.); Высоцкая Ирэна. Мой брат Высоцкий: У истоков. М.: Ризалт, 2005. 152 с. 500 экз. Авторы этих книг — соответственно первая жена и двоюродная сестра поэта (её книга содержит подробные сведения о родственниках Высоцкого) — прежде уже выступали с мемуарными очерками о нем и теперь дополнили и расширили свои воспоминания. Отметим также обновленное, дополненное письмами и фотоснимками, издание мемуаров свояченицы Окуджавы по его первому браку: Живописцева И. О Галке, о Булате, о себе... М.: Булат, 2006. 240 с. 2 000 экз., — а также сборник публиковавшихся за рубежом и в России воспоминаний, эссе и интервью известного деятеля бардовского движения, с 1974 г. живущего на Западе: Фрумкин В. Певцы и вожди. Ниж. Новгород: ДЕКОМ, 2005. 184 с. Тираж не указан. (Имена.)

 

15) Крылов А. Мои воспоминания о Мастере, или Как я стал агентом КГБ. М.: Булат, 2005. 224 с. 3 000 экз.

 

16) Цыбульский М. Жизнь и путешествия В. Высоцкого. Ростов-на-Дону: Феникс, 2004. 640 с. 5 000 экз.; То же. 2-е изд. 2005. 640 с. 5 000 экз. Цитаты ниже даются по второму изданию.

 

17) Бакин В. В. Владимир Высоцкий без мифов и легенд: [В 2-х ч.] Даугавпилс: [Б. и.], 2005. Ч. I. Хроника жизни и творчества. 698 с.; Ч. II. Высоцкий возвращается. 398 с. Тираж не указан.

 

18) Например, Г. Шпаликов родился не в 1938 г., как считает В. Бакин (ч. 1, с. 140), а в 1937-м. Первая пластинка Высоцкого (с песнями из фильма "Вертикаль") вышла не в 1966-м, как можно понять из текста на с. 160, а в 1968-м, о чем сам же В. Бакин и пишет, противореча себе, на с. 181 (ч. 1). Сборник Галича "Мальчики и девочки", который В. Бакин считает "изданием" (ч. 1, с. 547), на деле представляет собой машинопись, известную исследователям пока только в одном экземпляре (см.: Богомолов Н.А. ...Вот она, эта книжка // Мир Высоцкого: Исслед. и материалы. Вып. IV. М., 2000. С. 450—456). Бульварная "высоцкиана" Ф. Раззакова, справедливо раскритикованная В. Бакиным (см. ч. 2, с. 322—325), берет отсчет не с 1996 года: уже в 94-м вышла его книга "Жизнь и смерть Владимира Высоцкого", биографом почему-то не замеченная...

 

19) Ср.: "...Его не удовлетворял один и тот же тип героя, переходивший из песни в песню. Его поэтический мир нуждался в расширении, без которого сочинительство стало бы топтанием на месте" (Бакин В. Ч. 1. С. 153) — "Один и тот же тип героя, переходивший из песни в песню, перестал его удовлетворять. <...> Нужен был какой-то выход, рывок, без которого сочинительство грозило обернуться топтанием на месте" (Кулагин А. Четыре четверти пути // Высоцкий В. Сочинения. Т. 1. М., 2001. С. 7); "В прозе, как и в лирике, он выражает своё "я", отталкиваясь от тех же интуиций, что и в песнях" (Бакин В. Ч. 1. С. 269) — "В прозе, как и в лирике, он выражал своё "я", отталкивался от тех же интуиций, что известны нам по его песням" (Кулагин А. "...А я — тот же самый" // Высоцкий В. [Проза]. М., 2000. С. 5). Самое забавное в том, что Бакин повторил даже опечатку из нашего предисловия, где слово "интуиций" было ошибочно набрано вместо "ситуаций". В сопровождающей его книгу "Библиографии" наши работы, однако, отсутствуют.

 

20) Сушко Ю. "Ходил в меня влюблённый весь слабый женский пол...": Женщины в жизни Владимира Высоцкого. М.: Вагриус, 2005. 5 000 экз. 496 с.

 

21) Сушко Ю. Владимир и Марина. М.: Вагриус, 2006. 336 с. 5 000 экз.

 

22) Перевозчиков В. "Ну здравствуй, это я!" М.: Вагриус, 2006. 288 с. 7 000 экз.

 

23) Правда, появилась и первая монографическая работа об А. Городницком: Купчик Е. В. Александр Городницкий: образ мира и мир образов. Тюмень: Мандр и Ка, 2005. 160 с. 300 экз.

 

24) Галич А. Стихотворения и поэмы / Вступ. статья, сост., подгот. текста и примеч. В. Бетаки. СПб.: Гуманитарное агентство "Академический проект"; Изд-во ДНК, 2006. 384 с. 1 000 экз. (Новая б-ка поэта.) 1 000 экз.

 

25) См., например: Крылов А. Как это всё было на самом деле // Вопросы литературы. 1999. № 6. С. 279—286. 26 См.: Галич А. Песня об Отчем Доме / Сост., подгот. текста А. Костромина. М., 2003.

 

Бард Топ elcom-tele.com      Анализ сайта
 © bards.ru 1996-2017