В старой песенке поется:
После нас на этом свете
Пара факсов остается
И страничка в интернете...
      (Виталий Калашников)
Главная | Даты | Персоналии | Коллективы | Концерты | Фестивали | Текстовый архив | Дискография
Печатный двор | Фотоархив | Живой журнал | Гостевая книга | Книга памяти
 Поиск на bards.ru:   ЯndexЯndex     
www.bards.ru / Вернуться в "Печатный двор"

12.01.2009
Материал относится к разделам:
  - АП как искусcтво
Авторы: 
Кордонский Михаил
 

Подземные реки

Концерт Умки в Одессе. Арт-лит-джаз-кафе "Макондо". Вся реклама — объявление в ЖЖ. Площадь комнаты примерно 25 кв. м., большинство из семидесяти человек средним возрастом двадцати двух лет сидят запросто на полу. Сухая цифирь — остаточная привычка вчерашнего будня, ремесла провинциального журналиста. Сейчас этот голос и энергия отодвинут прошлое, заполняя акустическую среду, затем все плотнее, плотнее прижимаясь к стенам, отражаясь, наконец, все бытие станет гуще и проникнет сквозь физические тела...

 

Вы журналист? — спросил меня в перерыве сидящий рядом мальчик, видом то ли скин то ли браток.

 

Да... А как это заметно?

По глубине погружения в среду, сосредоточения на текущем моменте жизни, концентрации и вникания, — такие слова a like Кастанеда, вылетают из бритой головы. В него вселилась душа Умки?! Да херня это все, просто умный парень карнавалит, шлангом прикидывается. А вдруг все-таки?..

 

Они пищать, и я пищать

Они потеть, и я потеть

Они нищать, и я нищать

Они хотеть, и я хотеть

Я была с моим народом

Там, где мой народ, к несчастью, был.

 

Стало на что-то очень похоже. Какие-то ассоциации... Шевчук в юбке? Криво. Умка всегда в джинсах. Хотя, и в этом что-то есть. В назначенной Украиной Одессе поет москвичка, а среди сидящих в тесноте душ есть оранжевые и синие, и функционеры в том числе, они знают друг друга, но сегодня они не дерутся и не дискутируют. Умка говорит не только им, а ИМИ:

 

Костюмчик стоит столбом

Он хочет казаться модней

Так выпьем за на нашу и вашу свободу

Держась за шкворни корней

Покурим за вашу и нашу победу

И станем еще смешней!

 

И в золотое сечение концерта, в то самое отстоящее от начала и конца по времени место, куда учебники по драматургии рекомендуют вставить кульминацию пьесы, ее вставляет жизнь хриплым голосом из зала:

 

РОКА ДАВАЙ!

 

Это кричит (в паузе, правда, между песнями) невесть как сюда попавший непросвещенный и непросветлевший парень. Умка дергается, но публично как бы не реагирует. Зал, глядя на нее, ведет себя деликатно, чайник отделывается несколькими недоуменными взглядами. А ведь устами младенца иногда глаголет... ну, в истину, положим, не верю, но что-то этакое... от шкворней корней.

 

Глас вопиющего про рока расширил мне если не сознание, то хотя бы церебральные сосуды. Я, наконец, вспомнил, на что же до боли знакомое и до боли забытое так похожи мне эти более чем звуки.

 

Тридцать лет назад

 

Комната в таком же подвале и такой же площади, но не на Пастера, а на Маразлиевской, заполненная примерно тем же количеством ребят того же (тогда) возраста. В Одессе все подвалы XIX века похожи вырубленными в метровой толщины ракушечных фундаментах раскосыми вверх нишами — оконными проемами. Там в глубине стены, выше потолка — форточка, в которую можно увидеть ноги прохожих, а иногда и кусок небушка над крышей дома напротив. Молодая женщина примерно того же возраста, и тоже москвичка в гостях с квартирником (клубником?), с акустической гитарой и... нет, лицом не похожа совсем, очень славянская, рыжая, а чернявую Умку при желании можно подставить за кого угодно, но все это растворяется и исчезает в звуке. И тот же неожиданный переход от прозаического голоса общения к надрыву песни, и та же неведомая сила, как в центрифуге, вжимающая нас в себя:

 

И по ветру полетят семена моей любви,

семена моих надежд, пёрышки моих утрат.

В чьи-то души упадут семена моей любви,

семена моих надежд сквозь утраты прорастут.

Будет лето, будет нива.

Жните хлеб и будьте живы.

 

О боже, как они похожи! Ну, что за хренотень, я сам в рифму заговорил?! Тоже вселение душ? Умка время от времени, если обстановка в зале расползается, прямо между словами песни вразумляет шумливых зрителей матерком. Вера спокойно рассказывала неприличные анекдоты — для пуританских нравов тех времен это в пропорции равносильно.

 

Зачем уметь плавать, если хочешь достигнуть дна,

И ты остаешься, а я бегу одна, бегу одна...

Теперь я знаю, любить — это так легко,

И мне не страшно, даже если ты далеко, ты далеко...

 

Любовь, моя лодочка, не утони —

море часто штормит...

Любовь, моя птица, крыла не сломай —

где-то гроза гремит...

Хоть я ничего и не жду от тебя,

но мне без тебя и земля — не земля...

 

Я изменила себе — с тобой

Я жена и мать

И я должна готовить обед

Но вам меня не поймать.

 

Если бы я была твоей собакой,

была твоей собакой, верным спаниелем,

я бы тебя ждала тогда с работы,

как не умеет никто на свете ждать.

Но не могу я быть твоей собакой,

быть твоей собакой, бежать с тобою рядом.

Всё потому, что я сама охотник

и по болотам с двустволкою хожу.

 

Сегодня среди мальчиков и девочек заполнивших пол подвала, не то, что Веру Матвееву, малая часть вообще знает, что существует бардовская субкультура. Знания большинства этой малости почерпнуты не из песен, а из упоминаний. Например, из романа Макса Фрая, где суперкрутой килер имеет кликуху "каэспешник" — за странный для своей профессии имидж. Оставшиеся несколько знают, о чем речь, и терпеть это ненавидят. Не без взаимности. В сей же момент когда в Одессе поет Умка, под Питером проходит всероссийский молодежный бард-лагерь. Не оговорка — молодежный — бывают и такие в XXI веке, средний возраст участников даже поменьше, чем зрителей Умки. Но в процессе его соорганизации звучало: "Не привозите сюда тех, кто курят и поют Цоя!". Была там дискуссия, они нашли какой-то компромисс.

 

Все это от хрипатого! Все они вышли из него, как иные полутора веками раньше из шинели. Барды и рокеры, которые испокон шестидесятых, как подметил с богословской основательностью иеромонах Лурье \"не общались между собой — почти как иудеи с самаритянами\".

 

Это — андеграунд. Так текут подземные реки. У каждой свои горизонты, свои источники и свои ключи. Как глупо бы их перемешать: целебные и сточные (из которых извлекают драгметаллы), и получить одно сплошное буль-буль — монотонную ровномерность, равномерзость с одинаковым вкусом и запахом. В настоящих сказках и настоящей жизни воды бывают мертвые и живые, они лечат мир разнообразием. Если им удается попасть в нужное тело и в нужное время.

 

После одной из песен про любовь, из зала раздается женский вопрос указующий на аккомпаниатора — Бориса:

 

— А это про него?

 

— Это про него! — отвечает Борис, показывая рукой в ту самую косую форточку.

 

— Да, — не взглянув на Бориса и никуда не указуя соглашается Умка, — это все, все, что я пою — это про него.

 

Вере понадобилось сообщить кому-то номер телефона, который она забыла. Тогда она зашла в кабину таксофона и без всяких префиксов и карточек (впрочем, их тогда и не было) набрала в Одессе московский номер:

 

— А ты смотри, как я буду набирать, и записывай.

 

Два очень похожих поступка: сотворение мессаджа, который получит вовсе не тот, кому он отправляется.

 

Сорок лет назад.

 

Еще ничего нет — ни барда, ни русского рока. Может и есть, но не названо словом пока... а это все равно, что нет. До Начала. Спортивный горный туризм, привал. Нет никакого концерта, гитара — это как гармошка 100 лет назад или волынка, или свирель 500, 1000, 2000... Типа отдых. – Была бы прочна, — так по деловому-бытовому, — палатка, и был бы нескучен, — с элементами, значит, экскурсионного туризма, — путь. В смысле маршрут, а не дао какой-нибудь. Поэзия — где-то там, в школе Пушкин&Лермонтов, а для внешкольных любителей и посмертно-опальный Пастернак. И многие другие, но это книжное, а мы здеся, тута, в лесу. Магнитофоны еще редкость. Все поется из уст в уста, из похода в поход, естественно, никто не интересуется авторами. Народное. Или даже если "мы с тобой два берега у одной реки" — известно, что из кино, но все равно авторов в лесу не знают. Люди смотрят в огонь, слушают звуки, расслабляются. И вдруг. На той же гитаре с теми же тремя аккордами и тем же никаким голосом, скорее — речитативом:

 

Мимо ристалищ и капищ

Мимо храмов и баров

Мимо шикарных кладбищ

Мимо больших базаров

 

Тридцать 15-16-летних ребят, не особо-то образованных — из райцентра русской нестоличной области, испытали культурный шок, катарсис. Они назвали свой спортивно-туристский клуб "Пилигрим" и сделали эту песню своим гимном. Они остались друзьями на всю жизнь, до сих пор съезжаются из разных городов и стран на встречи выпускников. Имя автора, вместе с хрестоматийной историей питерского тунеядца, они узнали только через пять лет из диссидентского самиздата (еще одна подземная река). Я знаю десяток похожих случаев связанных только с этим стихотворением, а если взять шире, то уверен, что аналогичных в русской культуре (или в чем это?) было множество.

 

Когда он стал нобелевским лауреатом, я согрешил грехом злорадства! Да не на совковую власть и гебуху, с ними-то и давным-давно все было ясно. А на тех искусствоведов, которые доложили Хрущеву, что картины художников андеграунда плохи. Что, скажете, он сам посмотрел и не понравились? НЕ ВЕРЮ! Это все равно как бы он чертежи Королева и Сахарова лично читал и говорил: "Вот эта ракета хреновая, криво полетит, а эта бомба не взорвется!". Политик, как и положено, доверяет экспертам. Что конечно ответственности с него не снимает. Спутники, однако, при Хрущеве летали, да и в культуре не все уж было так удручающе — типа в области балета. Гебуха, изъяв чемодан магнитозаписей, предъявляла акт экспертизы, подписанный настоящими, искренними искусствоведами.

 

Я всю жизнь старался держаться на некоторой дистанции от людей, твердо знающих, что такое хорошо и что такое плохо. Хотя, уважаю их и понимаю, что без них станет трудно, что-то важное в моем мире они на себе держат.

 

Но уж людей, которые так же твердо знают, что красиво, а что безобразно, я обхожу за три версты!

 

В моем мире за трехверстовой зоной и рок и попса, и авангард и кич, и андеграунд и масскульт — порождения одного Бога. Впрочем, некоторые считают, что одной обезьяны.

 

Десять лет назад

 

Три клубных поколения спустя выпускник "Пилигрима" Андрей Купавский стал профессиональным оператором и режиссером, и несколько лет делал на одном из московских муниципальных телеканалов передачу "Подземные реки". Он из тех редких людей, видение которых не зашорено сословными, кастовыми и, тем более, искусствоведческими условностями. В его фильмы на равных попадало все бесконечное разнообразие видов Арбата, где Умка в ту же эпоху зарабатывала на хлеб пением. Может, они и пересекались. Нынче каждый из них по-своему успешен. Умка гастроляет подвалами и продает прилично сделанные CD. Андрей снимает хорошую профессионалку по заказам — кормить жену и детей. Надеюсь, цифровые копии "Подземных рек" хранятся в его архиве. Кто еще попал к нему в кадр? И к другим, таким же, как он? Кто впитается в песок, кто вольется в другой поток? И какие силы, взломав асфальт, вырвутся на поверхность?

 

И если ты задашь себе вопрос

Зачем же я живу?

Зачем живу?

Ты только вспомни про траву!

А хризантемы на столе

в хрустальной вазе уж сто лет

горят — не верь! Манят — не трожь!

Учиться надо у травы!

Ты верь траве — трава права!

Растет в теплицах только ложь!

 

Процитированы стихи Иосифа Бродского, Анны Герасимовой (Умки) , Виктора Луферова, Веры Матвеевой.

 

8 января 2006 г.

 

Бард Топ elcom-tele.com      Анализ сайта
 © bards.ru 1996-2019